21

Я не могу сказать, что всю свою жизнь была по-настоящему верующим человеком. Я никогда не относила себя к тем людям, которые ежедневно начинают утро с молитвы или находят ответ на каждый жизненный вопрос в священных книгах. Да и религиозной меня назвать было трудно. Наверное, я просто жила. Училась, смеялась, влюблялась, строила планы, переживала из-за каких-то мелочей, совершенно не задумываясь о том, почему вообще существует этот мир и кто наблюдает за ним сверху. Пока человек счастлив, он редко задает такие вопросы. Нам кажется, что впереди еще бесконечно много времени, а разговоры о Боге можно оставить на потом.

Но при этом я никогда не была атеисткой. Где-то глубоко внутри всегда жило странное ощущение, которое невозможно объяснить логикой. Мне казалось невозможным, что все вокруг появилось случайно. Слишком невероятно было то, как пересекаются человеческие судьбы, как иногда совершенно чужие люди оказываются друг для друга самыми родными, как случайная встреча меняет всю дальнейшую жизнь. Я не знала, как правильно обращаться к Богу, не знала всех молитв, не умела красиво просить или благодарить, но всегда чувствовала, что существует Кто-то выше нас. Кто-то, кто видит намного дальше, чем способны увидеть мы сами.

Наверное, именно поэтому люди начинают чаще смотреть в небо тогда, когда жизнь становится невыносимо тяжелой. Не потому что внезапно становятся идеальными верующими. А потому что наступает момент, когда человеческих сил больше не хватает. Когда врачи разводят руками, близкие не знают, что сказать, а собственное сердце уже не выдерживает страха. Тогда человек впервые по-настоящему понимает, насколько он маленький перед лицом судьбы. И остается только надежда, что где-то там, за пределами нашего понимания, есть Тот, кто способен изменить то, что кажется невозможным.

Последние дни я все чаще ловила себя на том, что мысленно разговариваю с Богом. Это были не молитвы в привычном смысле. Скорее длинные, запутанные разговоры, в которых я задавала вопросы, на которые никто не мог ответить. Почему именно я? Почему именно сейчас? Почему человеку приходится выбирать между жизнью и собственной памятью? Разве можно назвать выбором ситуацию, в которой любое решение причиняет боль? Иногда мне хотелось злиться. Иногда просто молчать. А иногда казалось, что Бог уже давно знает все мои мысли, поэтому слова становятся совершенно не нужны.

И все же, несмотря на все свои сомнения, несмотря на страх и обиду, я не могла избавиться от одной мысли. Если Он действительно существует... Значит, Он видел всю мою жизнь задолго до того, как она началась. Видел тот день, когда я впервые встретила Джуда. Видел нашу свадьбу. Видел каждый счастливый момент, который мы прожили вместе. И если все это было частью Его замысла, то, может быть, и сегодняшний день тоже не случаен. Может быть, смысл станет понятен не сейчас. Не завтра. Возможно, даже не в этой жизни. Но мне очень хотелось верить, что однажды я все-таки пойму, почему путь к самому большому счастью иногда проходит через самую большую боль.

Наверное, человек начинает по-настоящему думать о Боге не тогда, когда счастлив. Счастье вообще редко располагает к подобным размышлениям. Когда все складывается так, как ты мечтал, кажется, что впереди бесконечно много времени. Успеется помолиться. Успеется поблагодарить. Но беда приходит удивительно тихо. Она не спрашивает, готов ли ты встретиться с ней лицом к лицу. Она просто однажды садится рядом и начинает задавать вопросы, на которые невозможно ответить.

Я часто ловила себя на мысли, что пытаюсь найти причину происходящего. Не потому, что мне хотелось обвинить Бога. Скорее потому, что человеческому сердцу трудно принять бессмысленную боль. Нам проще поверить, что любое испытание имеет объяснение, чем согласиться с тем, что мы можем никогда его не узнать. И тогда внутри меня рождался вопрос, которого я сама стыдилась. Может быть, я действительно была слишком далеко от Него? Может быть, все эти годы мне казалось, что я еще успею стать ближе, успею научиться молиться не только тогда, когда страшно, успею поблагодарить не только за исполненные желания. Я постоянно откладывала это на потом, словно впереди меня ждала бесконечная жизнь.

Но чем больше я думала об этом, тем сильнее понимала: если бы каждое несчастье было наказанием, то на земле не существовало бы ни одного доброго человека, пережившего боль. Болезни приходят к тем, кто искренне верит, и к тем, кто всю жизнь сомневается. Они не выбирают людей по степени их праведности. Возможно, испытания вообще нельзя измерять привычной человеческой логикой. Может быть, смысл некоторых дорог становится понятен лишь тогда, когда они уже пройдены. А может быть, он останется тайной навсегда.

Я не знаю, почему именно со мной случилось все это. Не знаю, есть ли у моего страха какое-то великое предназначение или он просто стал частью моей судьбы. Но впервые в жизни я поняла одну простую вещь. Вера рождается не тогда, когда ты получаешь ответы. Она рождается в тот момент, когда вопросов становится слишком много, а ты все равно продолжаешь смотреть в небо, надеясь, что по ту сторону твоего молчания кто-то тебя слышит.

Ночью я не смогла уснуть. Я осторожно поднялась с кровати, накинула на плечи легкий кардиган и бесшумно вышла из номера. Мне не хотелось никого будить. Мне просто нужно было уйти туда, где никто не станет убеждать меня, спорить со мной или просить принять решение.

Ночная церковь встретила меня полумраком. Здесь почти не было людей. Лишь несколько свечей продолжали гореть возле алтаря, наполняя огромное помещение теплым, дрожащим светом. Этот свет не разгонял темноту полностью, а будто учился с ней сосуществовать. Мне вдруг показалось, что именно так выглядит человеческая надежда: она не уничтожает страх, но не позволяет ему поглотить все вокруг.

Я медленно подошла к первым рядам и села на деревянную скамью. Мои руки сами собой сцепились в замок. Я подняла взгляд. Передо мной была фигура Иисуса Христа. Я долго смотрела на Его лицо, не произнося ни слова. Странно, но именно сейчас мне казалось неправильным начинать говорить. Впервые за долгое время я не пришла просить. Не пришла торговаться. Не пришла обещать стать лучше в обмен на чудо. Я просто сидела. Наверное, человеку иногда достаточно, чтобы рядом был Тот, перед Кем не нужно притворяться сильным.

— Знаешь... — наконец едва слышно прошептала я. — Я даже не уверена, умею ли молиться.

Мой голос прозвучал непривычно тихо.

— Всю жизнь мне казалось, что для этого нужны правильные слова. Что существуют молитвы, которые нужно знать наизусть. Но сейчас у меня нет никаких красивых слов. Есть только страх.

Я опустила голову.

— Мне страшно умирать. И мне страшно жить, если я перестану помнить тех, кого люблю. Я не знаю, какое из этих двух чувств сильнее.

Я снова посмотрела на распятие.

— Если Ты действительно слышишь меня, не отвечай прямо сейчас. Наверное, я все равно не пойму этот ответ. Просто будь рядом. Потому что впервые в жизни я чувствую себя настолько маленькой, что собственных сил уже не хватает.

Только маленькое пламя свечей продолжало дрожать, словно от невидимого дыхания.

Я медленно поднялась со скамьи. Ноги словно налились свинцом, но почему-то именно сейчас мне хотелось подойти туда. Вдоль стены висела большая деревянная доска, вся усыпанная маленькими записками. Они были разными. Одни были написаны ровным красивым почерком, другие — торопливо, будто человек боялся не успеть договорить самое важное. Кто-то просил здоровья для родителей, кто-то благодарил за рождение ребенка, кто-то молился о мире.

Я долго смотрела на эти клочки бумаги. Каждая записка была чьей-то надеждой. Чьим-то последним шансом. Я осторожно взяла лежавшую рядом ручку и чистый листок. Несколько секунд просто сидела, не касаясь бумаги. Никогда раньше я не писала Богу писем. Даже не знала, с чего начинают такие разговоры. Потом кончик ручки наконец коснулся бумаги.

"Наверное, за всю свою жизнь я ни разу не разговаривала с Тобой по-настоящему. Если честно, я даже не знаю, услышишь ли Ты эти слова. Но сейчас мне больше некому их сказать.

Мне кажется, что в этой жизни у меня осталось всего два настоящих дара, которые невозможно купить, заменить или вернуть обратно. Первый — это воспоминания о людях, которых я любила. Второй — воспоминания о тех, кто любил меня. Все остальное можно потерять. Дом можно построить заново. Деньги снова заработать. Даже разбитое сердце со временем начинает биться спокойнее. Но если исчезнут воспоминания, исчезну и я.

Я не прошу Тебя совершить чудо. Не прошу отменить болезнь. Не прошу сделать так, чтобы мне никогда не было страшно. Наверное, у каждого человека есть своя дорога, и моя оказалась именно такой. Я прошу совсем о другом. Позволь мне сохранить себя до самого конца. Позволь мне помнить маму такой, какой я знаю ее сейчас. Помнить папу. Их голоса. Их объятия. Помнить свой дом. Свое детство. Смех за семейным столом. Все наши счастливые и грустные дни.

Позволь мне помнить Джуда. Помнить его лицо не потому, что мне покажут фотографию, а потому что сердце само узнает его. Помнить, как он смеется. Как смотрит на меня. Как молчит, когда ему больно. Помнить, как сильно он любил меня.

Если однажды мне все равно придется уйти, пусть это случится с этими воспоминаниями в сердце. Потому что без них я перестану быть человеком, которым прожила свою жизнь.

Я не прошу продлить мою жизнь любой ценой. Я лишь прошу позволить мне прожить ее до последнего вздоха собой."

Поставив последнюю точку, я еще долго смотрела на написанное. Потом аккуратно прикрепила записку к доске среди сотен чужих просьб. Она ничем не отличалась от остальных. В тот момент мне показалось, что вместе с ней я оставила здесь часть собственного сердца.

Наверное, у каждого человека есть предел. Не тот, о котором говорят вслух, не тот, который обещают себе никогда не переступать, а настоящий, скрытый где-то глубоко внутри. Пока не наступит этот момент, кажется, что ты еще держишься. Что еще немного и станет легче. Стоит только пережить сегодняшний день, а завтра обязательно появятся силы. Но предел не предупреждает о своем приближении. Он приходит неожиданно. В одну секунду ты еще спокойно стоишь на ногах, а в следующую понимаешь, что больше не можешь сделать ни вдоха, не ощущая, как внутри все разрывается.

Я медленно отошла от стены с записками, но успела сделать всего несколько шагов. Ноги вдруг стали чужими, тяжелыми, будто я шла не по каменному полу церкви, а по вязкой воде. Перед глазами все оставалось таким же: свечи, деревянные скамьи, цветные блики от витражей, распятие впереди. Мир не изменился.

Изменилась только я. Что-то внутри меня окончательно надломилось, и в ту же секунду исчезли последние силы притворяться, что я справляюсь. Я села на ближайшую скамью, даже не почувствовав, как холодное дерево коснулось ладоней. Несколько секунд просто сидела неподвижно. Смотрела в одну точку. Пыталась вдохнуть полной грудью. Не получилось. Воздуха вдруг стало катастрофически мало, словно кто-то незаметно сжал мою грудную клетку изнутри. Я еще пыталась удержаться. Прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Закрыла глаза. Но слезы уже не спрашивали моего разрешения. Они покатились сами. Вместе с ними наружу вырвалось все то, что я носила внутри последние месяцы.

Люди вокруг говорили о воспоминаниях так, будто они были всего лишь фотографиями в старом альбоме. Их всегда можно убрать на полку, забыть, заменить новыми. Но никто не понимал, что человек не хранит воспоминания. Человек из них состоит. Они вплетаются в характер, в привычки, в интонацию голоса, в улыбку, в то, почему мы любим одних людей и боимся потерять других. Если выдернуть из человека каждую такую ниточку, что останется? Будет ли это все еще он?

Я уже не плакала тихо. Меня трясло так, что приходилось обеими руками держаться за край скамьи. Дыхание сбивалось, в груди становилось больно, а слезы никак не заканчивались.

— Я не хочу... — слова сами сорвались с губ, хотя в пустой церкви никто не мог их услышать.

Голос дрожал так сильно, что последние слова почти растворились в рыданиях. Я никогда раньше не думала, что любовь может причинять такую боль. Всегда казалось наоборот: если человек любит, значит, он счастлив. Но сейчас именно любовь стала причиной моего отчаяния. Если бы я никого не любила, решение далось бы гораздо легче. Если бы в моей жизни не было родителей, Джуда, всех этих дней, запахов, случайных разговоров, общих воспоминаний — возможно, я давно согласилась бы на операцию. Но именно потому, что моя жизнь была наполнена людьми, отказаться от самой себя оказалось почти невозможно.

Я не заметила, как открылась дверь.

Наверное, если бы Джуд не произнес мое имя, я бы так и продолжала сидеть, не чувствуя ничего вокруг. Где-то далеко скрипнула тяжелая деревянная дверь, а потом послышались быстрые шаги, которые с каждой секундой становились все ближе. Я подняла заплаканные глаза и увидела его. Он стоял в проходе, тяжело переводя дыхание, будто искал меня уже очень долго. Рубашка застегнута кое-как, словно он выбежал из номера, даже не посмотрев в зеркало. Но сильнее всего меня поразили его глаза. За последние дни я привыкла видеть в них тревогу, усталость, надежду, отчаяние. Сейчас в них было все сразу. Он смотрел на меня так, словно уже успел пережить самое страшное.

Он почти подбежал ко мне.

Я только успела подняться со скамьи, как его руки уже крепко прижимали меня к себе. Настолько крепко, что на мгновение стало трудно дышать. Будто он пытался убедиться, что я настоящая. Что я не исчезну, если он ослабит объятия хоть на секунду. В этот момент я окончательно перестала держаться. Все, что я так отчаянно пыталась спрятать последние недели, прорвалось наружу. Я вцепилась пальцами в его рубашку и разрыдалась так, что сама перестала понимать собственные слова. Слезы душили меня, дыхание сбивалось, все тело дрожало мелкой дрожью, а сердце билось так быстро, словно хотело вырваться наружу. Мне казалось, что если сейчас он отпустит меня, я просто упаду на пол и больше не смогу подняться.

— Инесс... — его голос дрожал почти так же сильно, как мой. Он гладил меня по волосам, целовал макушку, прижимал к себе еще крепче, будто этим мог защитить от всего происходящего. — Прости меня. Господи, прости меня...

Его слова сделали еще больнее. Я резко оттолкнула его. Именно потому, что нуждалась в них слишком сильно. Я сделала шаг назад, вытирая лицо дрожащими руками, и покачала головой.

— Не надо.

Мой голос был едва слышен.

— Пожалуйста, не надо так.

Он непонимающе смотрел на меня. Я глубоко вдохнула, пытаясь справиться с новым приступом слез.

— Не заставляй меня снова хотеть жить, Джуд.

Я произнесла эти слова почти шепотом.

— Прошу тебя, не надо! Потому что тогда мне станет еще страшнее. Сейчас я хотя бы пытаюсь смириться. Я пытаюсь убедить себя, что это правильно. Что так будет лучше. Но каждый раз, когда ты смотришь на меня вот так, каждый раз, когда обнимаешь меня, каждый раз, когда говоришь, что любишь, мне снова хочется жить. Мне снова хочется бороться. А потом я вспоминаю, какой ценой мне придется за это заплатить.

Я медленно подняла руку. Кончиками пальцев коснулась его щеки. Словно боялась, что уже завтра забуду, какой она была на ощупь.

— Я не смогу тебя узнать.

По щекам снова покатились слезы.

— Почему ты не понимаешь это? Ты будешь помнить обо мне все. А я даже не пойму, почему ты плачешь, когда смотришь на меня.

Джуд осторожно перехватил мою ладонь и прижал ее к своему лицу.

— Тогда я познакомлюсь с тобой снова.

Я непонимающе посмотрела на него. Он слабо улыбнулся.

— Если после операции ты ничего не вспомнишь, первым человеком, которого ты увидишь, буду я. Я снова представлюсь. И однажды, ты снова улыбнешься мне так же, как тогда. Потому что я влюблю тебя в себя еще раз. Столько раз, сколько потребуется.

Я тихо покачала головой.

— А если этого не случится?

Он не отвел взгляд.

— Тогда я все равно останусь. Если ты не полюбишь меня, я все равно буду рядом. Если однажды ты скажешь, что я для тебя никто, я все равно останусь рядом. Если ты никогда больше не назовешь меня своим мужем, я все равно проживу рядом с тобой всю жизнь. Потому что моя любовь никогда не зависела от того, помнишь ты меня или нет. Я давал обещание не твоей памяти. Я давал его тебе.

Он осторожно прижался своим лбом к моему. Закрыл глаза.

— Только пожалуйста, перестань просить Бога забрать тебя. Я не боюсь прожить жизнь рядом с женщиной, которой придется снова меня узнать. Я боюсь только одного, жизни, в которой тебя больше не будет вообще.

Я долго смотрела ему в глаза.

Наверное, в любой другой момент его слова смогли бы меня остановить. Любую другую Инесс они бы заставили броситься ему на шею, поверить, что любовь действительно способна победить все. Ведь именно за это я его и полюбила. За эту невозможную, почти детскую веру в то, что пока два человека держатся друг за друга, ничего по-настоящему страшного случиться не может. Но сейчас эта вера причиняла мне боль.

Я медленно высвободила свои ладони из его рук. Он не удерживал меня силой. Только пальцы невольно дрогнули, словно сами не хотели отпускать. На мгновение мне показалось, что если я снова коснусь его, то уже никогда не смогу уйти. Поэтому я сделала шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

— Не проси меня больше.

Я покачала головой.

— Пожалуйста, не проси. Каждый раз, когда ты говоришь о будущем, я начинаю представлять его. И тогда мне хочется согласиться. Хочется ухватиться за эту надежду обеими руками. Но потом я вспоминаю, что женщина, которая будет жить рядом с тобой после операции, возможно, уже не будет мной.

Я опустила взгляд.

— И знаешь, что самое страшное?

Я не дождалась ответа.

— Я почти согласилась. На секунду. Когда ты сказал, что снова влюбишь меня в себя, я почти поверила. Почти позволила себе представить, что все действительно может быть хорошо.

Но если это окажется неправдой, если однажды я посмотрю на тебя так же, как смотрю сейчас на любого незнакомца на улице, ч не переживу этого.

Я сделала еще один шаг назад. Между нами теперь оставалось всего несколько метров, но мне казалось, будто мы стоим на разных берегах одной реки.

— Не заставляй меня выбирать между тобой и собой.

Я видела, как он хотел что-то сказать.

Сделал полшага вперед. Открыл рот. Но так ничего и не произнес. Наверное, впервые за все время ему нечего было возразить. Я отвернулась раньше, чем успела увидеть, как изменилось выражение его лица.

Я медленно вышла из церкви. Ночной воздух оказался неожиданно холодным. Он обжег мокрые щеки, но я почти не почувствовала этого. Никто не знал, что всего в нескольких шагах отсюда двое людей только что пытались спасти друг друга и оба потерпели поражение.

Я шла в сторону отеля одна. Не оборачиваясь. Все это время чувствовала его взгляд у себя за спиной.

***

Утро наступило слишком быстро.

Мне показалось, что я вообще не спала. Всю ночь я то открывала глаза, прислушиваясь к каждому шороху, то снова проваливалась в тяжелую полудрему, в которой бесконечно повторялся один и тот же разговор. Иногда мне казалось, что Джуд тоже не спит. Несколько раз я чувствовала, как он осторожно поворачивается на другой бок, но ни один из нас так и не нарушил молчание. Мы лежали совсем рядом, разделенные всего несколькими сантиметрами, и в то же время между нами пролегло расстояние, которое невозможно измерить. Мы оба понимали, что стоит заговорить и снова придется пережить вчерашний вечер.

Когда мы встретились взглядами утром, никто не вспомнил о церкви. Мы словно по негласному договору решили подарить друг другу еще несколько часов обычной жизни.

— Доброе утро, — тихо сказал Джуд, застегивая часы на запястье.

Я заставила себя улыбнуться.

— Доброе.

— Как спала?

Я коротко пожала плечами.

— Наверное, как и ты.

Он едва заметно усмехнулся.

— Тогда тоже ужасно.

Через полчаса мы уже сидели в ресторане отеля. Утренний зал постепенно заполнялся людьми. Джуд подошел к шведскому столу первым.

— Что тебе принести?

Я сделала вид, будто внимательно рассматриваю блюда.

— Что-нибудь легкое.

— Это очень расплывчатый ответ.

— Тогда, йогурт и клубнику.

— Только это?

— Пока да.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты почти ничего не ешь последние дни.

— А ты почти не спишь.

Он хотел что-то ответить, но лишь тихо выдохнул и пошел за едой. Когда он вернулся, на подносе кроме моего йогурта и ягод стояла еще маленькая тарелка с круассаном. Я удивленно подняла брови.

— Я же не просила.

— Знаю.

Он подвинул тарелку ближе ко мне.

— Ешь.

Я молча отломила маленький кусочек.

— Видишь? — улыбнулся он так, словно только что выиграл очень важный матч. — Уже лучше.

— Не радуйся раньше времени.

— Почему?

— Съесть один кусочек — еще не значит доесть весь круассан.

— Инесс Беллингем снова вредничает.

— Я всегда вредничала.

— И слава Богу.

Он сказал это совершенно машинально. Мы оба одновременно замолчали. Улыбки медленно исчезли. Слово «Бог» неожиданно напомнило о том, что произошло всего несколько часов назад. Я вспомнила церковь. Джуд тоже опустил взгляд в чашку с давно остывшим кофе. Несколько секунд мы сидели молча. Потом почти одновременно сделали вид, что ничего не случилось. Я снова взяла ложку. Он сделал глоток кофе.

Я долго сидела, не поднимая глаз от тарелки. Ложка давно перестала двигаться. Мне казалось, что стоит произнести всего несколько слов и жизнь, которую я знала до этого утра, навсегда останется где-то позади. Я медленно подняла голову. Джуд сразу почувствовал это. Он перестал смотреть в окно и перевел взгляд на меня. В его глазах не было ожидания. За последние дни он научился бояться каждого моего следующего слова. Любая фраза могла стать началом новой ссоры, новой попыткой убедить друг друга, новой боли. Наверное, именно поэтому он ничего не сказал. Просто смотрел. Я сделала глубокий вдох. Мне показалось, что воздуха в легких не хватит.

— Я согласна на операцию.

Джуд не пошевелился. Он просто смотрел на меня. На его лице не появилось ни улыбки, ни облегчения. Только глаза вдруг покраснели, а губы едва заметно дрогнули. Он словно боялся поверить, что не ослышался. Боялся, что если сейчас скажет хоть слово, я передумаю. Я опустила взгляд.

— Я боюсь. Наверное, никогда в жизни мне не было так страшно. Но вчера ночью я поняла одну вещь. Если я уйду сейчас, боль закончится только для меня. Я слишком долго думала лишь о том, чего лишусь сама. И совсем не замечала, что вы уже понемногу теряете меня. Я не хочу, чтобы последнее воспоминание обо мне стало воспоминанием о том, как я отказалась бороться. Пусть лучше вы однажды познакомитесь со мной заново, чем вообще больше никогда меня не увидите.

Последняя фраза далась тяжелее всего.

Она будто вырвала из груди что-то живое. Джуд по-прежнему молчал. Потом очень медленно протянул руку через стол. Его ладонь осторожно накрыла мою.

Мне казалось, что он вообще перестал дышать. Его пальцы по-прежнему осторожно держали мои ладони. В его взгляде не было ни облегчения, ни торжества человека, который наконец услышал долгожданное согласие. Потом он медленно закрыл глаза. Я увидела, как дрогнули его ресницы. Он опустил голову, а когда снова посмотрел на меня, его глаза уже были полны слез.

— Я очень рад.

Эти три слова прозвучали совсем не так, как должны звучать слова счастливого человека. В них не было радости. Только бесконечная благодарность.

— Спасибо за то, что выбрала жизнь.

Я больше не могла смотреть ему в глаза. Джуд глубоко вдохнул, словно только сейчас позволил себе поверить, что все происходящее — не сон. Потом очень осторожно провел большим пальцем по моим пальцам и тихо сказал:

— Тогда, сегодня же ляжешь в клинику.

Он произнес это невероятно мягко. В его голосе не было победы.

— Профессор уже подготовил все документы. Если мы приедем сегодня, тебя спокойно разместят в палате. Завтра врачи проведут последние обследования, еще раз объяснят весь ход операции. У тебя будет время поговорить с ними, задать любые вопросы.

Он ненадолго замолчал, наблюдая за моей реакцией.

— И я никуда не уйду. Если понадобится, буду сидеть под дверью палаты всю ночь. Если тебя станет страшно среди ночи, просто позвони мне. Если захочешь плакать — плачь.

Я медленно кивнула. Этот кивок дался мне тяжелее любого сказанного слова. Согласиться на операцию оказалось непросто. Но еще труднее было принять то, что теперь пути назад уже не будет.

Джуд осторожно приблизился ко мне и, словно спрашивая разрешения, обнял. На этот раз я не отстранилась. Просто закрыла глаза и уткнулась лбом ему в плечо. Мне хотелось запомнить это чувство.