22

Меня оформили удивительно быстро. Казалось, здесь все было доведено до автоматизма. Документы уже ждали на стойке регистрации, медсестра лишь сверила мои данные, вежливо улыбнулась и попросила поставить несколько подписей. Она говорила спокойно, без лишней жалости в голосе, как человек, который каждый день встречает пациентов с разными судьбами и знает, насколько иногда ценнее обычное человеческое отношение, чем самые красивые слова поддержки. Через несколько минут мне уже выдали браслет с моим именем и проводили на нужный этаж.

Палата оказалась совсем не похожей на те больничные комнаты, которые я представляла себе раньше. Она скорее напоминала небольшой гостиничный номер. Большое окно почти во всю стену выходило на внутренний сад клиники, где цвели аккуратно подстриженные кусты роз, стояли деревянные скамейки и тихо журчал небольшой фонтан. Возле кровати находился мягкий диван для сопровождающего, небольшой шкаф, телевизор, отдельная ванная комната и даже маленький холодильник. Все выглядело настолько уютно, что на мгновение можно было забыть, зачем люди вообще сюда попадают.

Я медленно прошла к окну и коснулась ладонью холодного стекла. Внизу кто-то неторопливо гулял по дорожкам сада. Молодая женщина в инвалидном кресле смеялась над словами мужчины, который катил ее вперед. Чуть дальше пожилая пара сидела на лавочке, молча держась за руки. Никто из них не выглядел несчастным. И вдруг я подумала о том, что больницы — странные места. Здесь каждый человек приходит со своей бедой, но все равно продолжает жить. Жизнь будто не спрашивает, готов ли ты продолжать ее. Она просто продолжается.

За моей спиной тихо открылась дверь. Джуд занес внутрь нашу сумку и поставил ее возле шкафа. Он тоже осмотрел палату, словно хотел убедиться, что здесь мне будет хоть немного спокойнее. Потом подошел ко мне, остановился рядом и так же молча посмотрел в окно.

— Красиво, — негромко сказал он спустя несколько секунд.

Я кивнула.

— Очень.

Мы говорили обо всем, кроме того, что уже завтра врачи начнут готовить меня к операции. Он молча раскладывал мои вещи по полкам, аккуратно повесил в шкаф одежду, поставил на прикроватную тумбочку бутылку воды, зарядное устройство, книгу, которую я так и не открыла. Я наблюдала за каждым его движением и ловила себя на мысли, что он делает все это так, словно обустраивает наш дом, а не больничную палату.

В дверь негромко постучали. Мы одновременно повернули головы. На пороге стоял пожилой мужчина в белом халате. Его волосы почти полностью поседели, на переносице сидели тонкие очки, а в руках он держал не толстую папку с документами, как я ожидала, а обычный планшет.

— Добрый вечер, госпожа Беллингем.

Он говорил по-английски с легким немецким акцентом.

— Меня зовут профессор Клаус Шнайдер. Мы с вашим мужем несколько раз общались через видеоконференцию, но с вами лично познакомиться до сегодняшнего дня не удавалось.

Он сделал несколько шагов вперед и сначала протянул руку мне, а затем Джуду.

— Господин Беллингем. Рад наконец познакомиться. Честно говоря, после такого количества ваших писем и звонков мне кажется, будто мы знакомы уже несколько лет.

Джуд немного смутился.

— Простите, если был слишком настойчив.

Профессор неожиданно улыбнулся.

— Наоборот. Если бы все родственники пациентов были настолько настойчивыми, возможно, медицина двигалась бы вперед гораздо быстрее.

Он посмотрел сначала на меня, потом снова перевел взгляд на Джуда.

— Знаете, за всю свою карьеру я видел самых разных людей. Но должен признаться, я редко встречал мужа, который был готов обойти буквально половину мира, лишь бы найти хотя бы один шанс для своей жены. Госпожа Беллингем...

Профессор снова повернулся ко мне.

— Завтра утром мы проведем финальные обследования. После этого я еще раз подробно объясню вам весь ход операции. Не медицинским языком, а так, чтобы вы понимали каждую деталь. И только потом мы окончательно спросим ваше согласие.

Он сделал небольшую паузу.

— Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя человеком, которого поставили перед фактом. Вы имеете полное право знать абсолютно все. Даже то, что вам может не понравиться.

Его голос оставался ровным.

— А сегодня вы уже не моя пациентка.

Сегодня вы просто молодая женщина, которой нужно набраться сил перед очень трудным днем. Постарайтесь хотя бы немного поспать. Завтра вам понадобится каждая капля этих сил.

Профессор уже собирался выйти из палаты, когда я тихо окликнула его.

— Профессор.

Он остановился и сразу обернулся. На его лице не было привычной врачебной спешки. Казалось, сейчас он был готов выслушать меня столько, сколько потребуется. Я медленно поднялась с кровати. Мне вдруг стало неловко от того, что все эти люди — врачи, медсестры, ученые — столько времени и сил посвятили человеку, которого они совсем не знали. Я опустила взгляд.

— Спасибо вам большое. Спасибо за то, что не отказались искать решение, когда многие уже сказали, что ничего сделать нельзя. Я даже представить не могу, сколько лет ушло на исследования, сколько бессонных ночей, сколько неудачных попыток было до того, как появилась эта операция.

Я подняла на него глаза.

— Может быть, именно благодаря вашему труду я сейчас вообще могу надеяться на жизнь.

Профессор молчал. Он внимательно слушал меня, не перебивая. Я улыбнулась совсем слабо.

— Не знаю, чем закончится эта история. Но, независимо от результата, я хочу, чтобы вы знали: то, что вы делаете, очень важно. Для меня. Для моей семьи.

Несколько секунд в палате стояла тишина. Потом профессор медленно снял очки. На его лице появилась теплая, немного усталая улыбка.

— Спасибо, госпожа Беллингем. За сорок лет работы я получил множество наград, дипломов и научных званий. Но, поверьте мне, такие слова значат гораздо больше.

Он ненадолго замолчал.

— Когда я был молодым врачом, мой учитель однажды сказал мне одну вещь. Он сказал: «Никогда не лечи болезнь. Лечи человека». Тогда я не совсем понял, что он имел в виду. С годами понял. За каждым диагнозом стоит чья-то семья, чья-то любовь, чьи-то мечты, чья-то целая жизнь. Именно поэтому мы продолжаем искать новые методы лечения, даже когда кажется, что сделать больше уже невозможно.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Джуда.

— И я обещаю вам одно. Завтра, когда вы окажетесь в операционной, для нас вы не будете очередным клиническим случаем или сложной задачей. Для всей нашей команды вы будете молодой женщиной, которая очень хочет сохранить свою жизнь. И мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам.

Он слегка кивнул нам обоим и уже у самой двери тихо добавил:

— А теперь, постарайтесь провести этот вечер как Инесс и Джуд. Завтра у вас будет достаточно времени думать о медицине.

Дверь за профессором закрылась почти бесшумно. Еще несколько секунд мы оба продолжали смотреть ему вслед, словно вместе с ним из палаты вышла последняя возможность передумать. За окном постепенно сгущались сумерки, в стекле отражались силуэты деревьев, а внутри палаты уже загорелся теплый приглушенный свет. Он делал комнату уютнее, но никак не мог избавить ее от ощущения, что это место стало границей между моей прошлой жизнью и той, которая ждала меня после операции.

Я медленно подошла к кровати и присела на самый край. Несколько секунд смотрела на белоснежную простыню, аккуратно расправленное одеяло, на подушку, которая совсем скоро станет моим единственным собеседником этой ночью. Вдруг я почувствовала такую усталость, будто прожила не один день, а целую жизнь. Осталось только огромное желание перестать хоть ненадолго думать обо всем этом.

Я легла на бок и повернула голову к Джуду. Он стоял возле окна, глядя куда-то вдаль, хотя я была уверена — он ничего не видел. Его мысли сейчас были далеко отсюда.

— Джуд.

Он сразу обернулся. Я слабо похлопала ладонью по свободной половине кровати.

— Иди ко мне.

Он не стал ничего спрашивать. Просто молча снял обувь, подошел и осторожно лег рядом, стараясь не задеть меня лишний раз, словно боялся причинить боль даже случайным движением.

Я сама придвинулась ближе. Медленно положила голову ему на грудь. Сразу услышала ровное биение его сердца. Я закрыла глаза и невольно улыбнулась. Наверное, если бы существовал звук, который я хотела бы сохранить навсегда, это был бы именно он. Это спокойное, уверенное биение сердца человека, рядом с которым мне всегда казалось, что мир можно пережить.

Джуд осторожно обнял меня одной рукой. Он не говорил ни слова. Лишь медленно перебирал пальцами мои волосы, как делал всегда, когда хотел меня успокоить.

Я еще долго молчала, рассматривая потолок палаты. Белый. Совершенно обычный. На нем не было ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом, поэтому мысли возвращались обратно, снова и снова. Завтра. Это слово крутилось в голове так навязчиво, будто другого уже не существовало. Завтра меня будут готовить к операции. Завтра я усну. Завтра возможно, проснусь человеком, который ничего не знает о собственной жизни.

— Ты можешь рассказать мне всё.

Джуд нахмурился.

— Всё — это что?

— Завтра я могу забыть абсолютно всё. Так что, пользуйся моментом.

Он тихо усмехнулся.

— Не нравится мне начало этой фразы.

Я повернулась к нему лицом.

— Серьезно. Расскажи мне, что тебе во мне не нравится.

Он посмотрел так, будто решил, что ослышался.

— Ты сейчас лежишь в больнице и хочешь поговорить именно об этом?

— Потом уже будет поздно. Может, завтра я вообще не пойму, почему ты на меня смотришь. Так что, давай честно.

Он тяжело вздохнул.

— Ты невозможная.

— Это уже считается?

— Нет. Это факт.

Я тихо рассмеялась. Он тоже улыбнулся, но почти сразу стал серьезным.

— Знаешь, меня всегда раздражало, что ты никогда не говоришь, когда тебе плохо.

Он слегка приподнялся на локте.

— Ты несколько недель носила всё это в себе. Улыбалась. Шутила. Даже меня успокаивала. А потом уходила одна плакать.

Я отвела взгляд.

— Потому что...

Он перебил меня впервые за долгое время. Просто не дал договорить.

— Вот именно это. Ты всегда находишь объяснение. Ты не просишь помочь. Ты позволяешь помочь только тогда, когда уже падаешь.

Потом неожиданно покачал головой.

— Хотя нет. Я соврал. Мне не это не нравится.

— А что тогда?

— Ничего.

Я недовольно нахмурилась.

— Джуд.

— Правда, ничего.

Он осторожно убрал прядь волос с моего лица.

— Я сейчас пытался придумать хоть одну вещь. Хотя бы одну. И понял, что все недостатки, которые меня когда-то раздражали, они давно стали частью тебя. Если убрать их, это уже будешь не ты. Поэтому нет. Мне нечего тебе сказать.

Я шумно выдохнула.

— Это нечестный ответ.

— Теперь моя очередь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что список получится длинный.

— Вот сейчас было обидно.

Некоторое время мы просто лежали рядом. Я водила пальцами по его ладони, рассматривая тонкие линии на коже, словно пыталась занять себя чем угодно.

— Можно я тебя кое о чем спрошу?

Он повернулся ко мне.

— Конечно.

Я улыбнулась совсем слабо.

— Ты бы хотел ребенка?

На этот раз он не ответил сразу. Не потому, что не знал ответа, а потому, что вопрос застал его врасплох. Он несколько секунд просто смотрел на меня, будто пытался понять, почему именно сейчас я решила спросить именно об этом.

— Это очень неожиданно, — тихо сказал он, — Откуда такие мысли?

Я пожала плечами.

— Наверное, потому что сейчас в голове крутится всё подряд. Вещи, о которых раньше я никогда не задумывалась. Просто захотелось узнать.

Он выдохнул, провел ладонью по лицу и улыбнулся.

— Да. Я бы очень хотел. Иногда я представлял это. Не часто. Но представлял.

— И что представлял?

Он усмехнулся.

— Что прихожу домой после тренировки, а кто-то маленький несется ко мне через весь дом.

Я невольно улыбнулась.

— Почему обязательно ко мне? — продолжил он. — Потому что ты бы наверняка сказала: «Иди к папе, он сегодня целый день тебя не видел». А сама стояла бы где-нибудь на кухне и смеялась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— А кого бы ты хотел больше?

Он задумался.

— Если честно, раньше всегда говорил, что сына. Представлял, как буду учить его играть, покупать ему первую форму, водить на стадион.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся.

— Сейчас, наверное, дочку.

— Правда?

— Угу.

— Почему передумал?

Он ненадолго замолчал.

— Потому что мне кажется, она была бы похожа на тебя.

Я тихо рассмеялась.

— Тогда тебе точно не повезет.

— Это еще почему?

— Потому что характер у нее будет ужасный.

Он покачал головой.

— Нет. Характер будет твой.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Ты ведь не вредная. Ты просто никогда не соглашаешься, если внутри уже решила иначе. Иногда это бесит до невозможности.

— Вот видишь.

— Подожди.

Он перебил меня с улыбкой.

— Но потом проходит пять минут, и я понимаю, что именно за это тебя и люблю.

Я опустила взгляд.

— Знаешь, мне вдруг стало страшно.

— Почему?

— Потому что, я поймала себя на мысли, что никогда не представляла себя мамой.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Правда?

Я кивнула.

— Просто всегда казалось, что это где-то очень далеко. Что сначала учеба, потом работа, потом еще что-нибудь. А теперь вдруг поняла, что даже не знаю, смогла бы я стать хорошей мамой.

Он осторожно взял меня за руку.

— Ты бы стала. Потому что ты умеешь любить.

Я улыбнулась.

— Этого достаточно?

Он покачал головой.

— Нет. Но без этого точно ничего не получится.

— Жалко, что мы никогда не узнаем, на кого был бы похож наш ребенок.

Он крепче сжал мою ладонь.

— Почему ты говоришь «никогда»?

Я закрыла глаза.

— Потому что мне страшно загадывать хоть что-то после завтрашнего дня.

Он придвинулся ближе и осторожно поцеловал меня в висок.

— Тогда не будем загадывать. Давай сначала переживем завтра. А о послезавтра поговорим вместе. Хорошо?

Я кивнула.

***

Утро началось раньше, чем мне хотелось.

Я проснулась не от будильника и не от солнечного света, пробивавшегося сквозь занавески. Меня разбудил тихий стук в дверь. За окном только начинало светлеть. Город еще не успел проснуться окончательно, а коридоры клиники уже жили своей размеренной жизнью. Послышались негромкие голоса медсестер, приглушенные шаги, скрип колесиков медицинской тележки. На мгновение мне захотелось снова закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не слышала. Будто если не открыть дверь, сегодняшний день просто не наступит.

В палату вошла молодая медсестра в светло-голубой форме. Она улыбнулась так мягко, что эта улыбка совсем не походила на профессиональную вежливость. Скорее на искреннее желание хоть немного успокоить человека, который сейчас боялся сильнее всего на свете.

— Доброе утро, госпожа Беллингем. Простите, что так рано. Профессор попросил начать обследование пораньше, чтобы у вас потом осталось время спокойно отдохнуть.

Я молча кивнула. Джуд уже проснулся. Он сидел на диване, будто и не ложился вовсе. Под глазами залегли темные круги, волосы были растрепаны, а на коленях лежала так и не открытая книга. Наверное, всю ночь он только делал вид, что читает. Когда наши взгляды встретились, он сразу поднялся. Не сказал ни слова. Просто подошел и помог мне набросить на плечи теплый кардиган. Его движения были осторожными, почти бережными, словно я могла рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.

Мы вышли в длинный белый коридор. Он оказался удивительно тихим. За огромными окнами медленно просыпался Берлин.

Меня проводили в диагностическое отделение. Просторное помещение было наполнено мягким белым светом, вокруг стояло современное оборудование, о назначении которого я могла только догадываться. Врачи здоровались со мной так спокойно, что постепенно тревога немного отступала. Никто не торопил меня. Никто не разговаривал со мной как с безнадежной пациенткой. Каждый объяснял, что сейчас будет происходить, спрашивал, удобно ли мне, не холодно ли, не кружится ли голова. Именно эта обычная человеческая забота почему-то тронула меня сильнее любых слов поддержки.

Джуд остался ждать за дверью. Перед тем как она закрылась, я успела оглянуться. Он стоял, прислонившись плечом к стене, засунув руки в карманы, но взгляд его был прикован только ко мне. Он улыбнулся. Совсем немного. Я ответила такой же слабой улыбкой, хотя внутри все сжималось от страха. Мне вдруг пришла в голову странная мысль: если после операции я действительно забуду его лицо, то, может быть, именно этот последний взгляд сохранится где-то глубоко внутри сердца, там, куда память не может добраться.

Когда все обследования были закончены, меня проводили в небольшой кабинет для консультаций. Он совсем не походил на врачебный кабинет из фильмов. Здесь не было ощущения холода. Вместо яркого света — теплые лампы, вместо металлического стола — большой деревянный, вокруг которого стояли мягкие кресла. На стене висели снимки головного мозга и схемы нервной системы, но даже они сейчас казались не пугающими, а скорее напоминали, сколько еще тайн хранит человеческий организм.

Через минуту в кабинет вошел профессор Шнайдер. Вместе с ним пришли еще двое врачей — нейрохирург и анестезиолог. Никто не торопился начинать разговор. Профессор сначала сел напротив меня, внимательно посмотрел мне в глаза и только потом негромко произнес:

— Прежде чем мы поговорим об операции, я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Если в любой момент вы скажете «нет», никто не станет заставлять вас. Это решение принадлежит только вам.

Он открыл планшет, но почти сразу отложил его в сторону.

— Я обещал, что объясню всё простыми словами. Поэтому никаких сложных медицинских терминов.

Он сделал небольшую паузу, словно подбирая наиболее точные слова.

— Опухоль находится очень близко к участкам мозга, которые отвечают за формирование и хранение долговременных воспоминаний. Именно поэтому мы так долго сомневались, стоит ли вообще проводить вмешательство. Если оставить всё как есть, болезнь будет прогрессировать. Мы не можем точно назвать срок, это могут быть месяцы, может быть чуть больше. Но остановить процесс без операции невозможно.

Он говорил спокойно.

— Во время операции наша главная задача — полностью удалить образование и при этом сохранить как можно больше здоровой ткани. Однако человеческий мозг невозможно разделить на идеально ровные участки. Иногда границы оказываются настолько тонкими, что их невозможно увидеть даже под самым современным оборудованием.

Я почувствовала, как мои пальцы сами собой переплелись. Профессор заметил это, но продолжил тем же ровным голосом.

— Самый серьезный риск — потеря части долговременной памяти. Мы не можем заранее сказать, какой именно. Возможно, вы забудете только отдельные события. Возможно — несколько лет жизни. А возможно, память окажется затронута гораздо сильнее. Ни один честный врач не сможет назвать точный исход заранее.

Я долго смотрела на свои руки.

— Если операция пройдет успешно, вы сможете учиться, знакомиться с людьми, читать книги, путешествовать, любить, ваш мозг не перестанет запоминать новую жизнь.

Он ненадолго замолчал.

— Самый большой вопрос заключается лишь в том, сколько из прежней жизни останется с вами.

Эти слова больно ударили по сердцу. Потому что именно их я боялась услышать больше всего. Я медленно подняла голову.

— Есть вероятность, что я проснусь и забуду всю свою жизнт?

Профессор тяжело выдохнул.

— Да. Такая вероятность существует.

Но существует и другая. Что вы его узнаете. И существует третья. Что память будет возвращаться постепенно.

Мы действительно не знаем, какой путь выберет именно ваш мозг.

Он осторожно сложил руки перед собой.

— Госпожа Беллингем, медицина умеет рассчитывать вероятность. Но она до сих пор не умеет предсказывать человеческую память. Именно поэтому мы никогда не обещаем пациентам невозможного. Мы обещаем только одно. Что сделаем всё, на что способны.

Когда за последним врачом тихо закрылась дверь, кабинет мгновенно опустел. Несколько секунд я продолжала сидеть неподвижно, глядя на то место, где только что стоял профессор. Мне казалось, что если я сейчас встану, то вместе со стулом сдвинется и вся моя жизнь. Медсестра осторожно коснулась моего плеча.

— Госпожа Беллингем, если хотите, мы можем оставить вас одну на несколько минут.

Я лишь молча кивнула. Она поняла меня без слов. Через мгновение дверь снова закрылась.

Я осталась одна.

Вокруг не было ни Джуда, ни врачей, ни родителей по видеосвязи. Осталась только я. И тишина. Я медленно поднялась со стула и подошла к огромному окну. Ладонь сама легла на холодное стекло. Где-то далеко за территорией клиники продолжал жить обычный город.

Я вдруг поймала себя на странной мысли: я уже начинала прощаться. Не с жизнью. С собой. От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Я тихо опустилась на подоконник и обняла себя за плечи. Слез не было. Они закончились еще ночью. Вместо них пришло какое-то странное опустошение. Будто сердце уже устало сопротивляться и теперь просто молча наблюдало за тем, как судьба принимает решение за него.

Мне вдруг очень захотелось запомнить каждую секунду этого дня. Запомнить свет в кабинете. Вид из окна. Шум кондиционера. Собственное дыхание. Потому что именно такие, ничем не примечательные моменты потом становятся самыми дорогими. Мы редко понимаем это вовремя.

Я медленно достала телефон. На экране была фотография нас с Джудом. Я долго смотрела на нее, словно пыталась выучить его лицо заново. На всякий случай.

Я разблокировала телефон дрожащими пальцами. Экран вспыхнул слишком ярко, и мне пришлось на секунду зажмуриться. Несколько уведомлений так и остались непрочитанными. Кто-то написал мне слова поддержки, кто-то прислал фотографии, кто-то просто пожелал удачи. Я не открыла ни одного сообщения. Сейчас мне казалось, что все слова мира стали бессмысленными.

Я открыла заметки. Белый пустой лист. Мигающий курсор. Раньше я никогда не задумывалась, как страшно может выглядеть пустая страница. Я долго смотрела на нее, не понимая, с чего начать. Если завтра я действительно проснусь другим человеком, что я должна оставить самой себе? Целую историю своей жизни? Список дат? Имена? Важные события? Как можно уместить двадцать с лишним лет в несколько строк?

Пальцы медленно легли на клавиатуру.

Я напечатала всего четыре слова.

Не забывай имя Джуд.

Я перечитала их. Потом еще раз. Только имя. Потому что я вдруг поняла одну ужасную вещь. Любовь можно попытаться вернуть. Воспоминания можно рассказать заново. Историю можно пересказать. Но если я забуду даже его имя... С чего тогда вообще начинать искать дорогу обратно? Я еще несколько секунд смотрела на экран. Потом медленно продолжила писать.

Если однажды ты откроешь этот телефон и не поймешь, кто такой Джуд, не пугайся. Он твой муж. Он любит тебя больше, чем самого себя. Даже если ты не узнаешь его, не отталкивай сразу. Дай ему шанс рассказать тебе вашу историю. Потому что если в этом мире есть человек, который никогда не оставит тебя одну — это он.

На последней строчке мои пальцы остановились. Я больше не могла печатать. Каждая следующая буква будто становилась прощанием с самой собой. Я прижала телефон к груди и закрыла глаза. Наверное, именно так люди пишут письма тем, кого никогда не встретят. Только сейчас этим человеком была я сама.

Примерно через час Джуд был рядом со мной.

Дверь открылась так тихо, что я не сразу подняла голову. За окном уже совсем рассвело. Солнце осветило палату теплым, почти домашним светом, будто пыталось убедить меня, что это самое обычное утро. Такое же, как сотни других. Только сердце знало правду. Оно билось слишком быстро, слишком тяжело, словно отсчитывало последние минуты той жизни, которую я пока еще помнила.

В палату вошла медсестра. Рядом с ней стояла каталка, застеленная свежей белой простыней. Она остановилась в нескольких шагах от меня и какое-то время ничего не говорила. Ее взгляд скользнул по моему лицу, затем по Джуду, который сидел возле кровати, не выпуская моей руки. Наверное, за годы работы она видела тысячи таких прощаний. И все равно каждый раз оставляла людям несколько лишних секунд. Наконец она тихо произнесла:

— Госпожа Беллингем.

Ее голос был настолько мягким, что мне захотелось закрыть уши и сделать вид, будто я ничего не услышала.

— Пора в операционную.

Я медленно посмотрела на каталку. Она стояла совсем рядом, а мне казалось, будто до нее несколько километров. Я не могла заставить себя подняться. Пальцы сами собой сильнее сжали ладонь Джуда. Он переплел наши пальцы еще крепче.

Медсестра терпеливо ждала.Она не торопила меня. Понимала. Я сделала глубокий вдох. Очень медленно отпустила руку Джуда. Это оказалось труднее, чем согласиться на саму операцию. Мне казалось, что вместе с его ладонью я отпускаю всю свою прошлую жизнь. Я поднялась. Ноги дрожали так сильно, что на мгновение пришлось ухватиться за край кровати.

Медсестра осторожно подошла ближе.

— Не спешите.

Я уже сидела на каталке, когда вдруг поняла, что не могу просто молча уехать. Что-то внутри отчаянно сопротивлялось этой тишине. Мне нужно было услышать его голос еще хотя бы один раз. Не потому, что это что-то изменит. Просто потому, что я боялась: вдруг именно этот разговор станет последним, который я запомню.

Я подняла на него глаза. Сейчас он выглядел совсем не так, как обычно. За последние дни он будто стал старше на несколько лет. Под глазами легли тени, лицо осунулось, а в глазах застыла усталость человека, который слишком долго пытался быть сильным ради кого-то другого. Я попыталась улыбнуться, но получилось плохо.

— Будь рядом, когда я открою глаза.

Он несколько секунд молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто боролся с собой. Я видела это по тому, как дрогнул его подбородок. Он не хотел, чтобы я увидела его слезы. Потом снова посмотрел на меня.

— Ты серьезно думаешь, что я могу быть где-то в другом месте? Даже если меня будут выгонять из-под дверей операционной, я все равно останусь рядом. Если разрешат ждать в коридоре — буду ждать в коридоре. Если нет — сяду на лестнице. Если скажут выйти на улицу — буду ждать на улице. Но когда ты откроешь глаза, я сделаю все, чтобы первым человеком, которого ты увидишь, был я.

Я молча смотрела на него. Он подошел ближе и осторожно взял мою руку.

— Дальше мы разберемся. Я уже один раз дождался тебя. Подожду и второй.

Я не смогла ничего сказать. Потому что в горле стоял ком. Медсестра терпеливо ждала, не вмешиваясь в наш разговор. Наконец она осторожно положила руку на ручку каталки.

— Госпожа Беллингем. Пора.

Я закрыла глаза всего на секунду. Потом медленно отпустила руку Джуда.

Каталка плавно тронулась вперед. Джуд пошел рядом. Пока позволял коридор, он не отставал ни на шаг. Я все время поворачивала голову в его сторону, словно пыталась запомнить его лицо до мельчайших деталей: морщинку между бровями, темные глаза, кучерявые волосы, легкую щетину, даже то, как он нервно сжимал кулак, пытаясь не выдать своего волнения.

У самых дверей операционного блока нас остановили. Дальше ему было нельзя. Мы посмотрели друг на друга.

Все, что можно было сказать, уже давно было сказано. Двери медленно начали закрываться.

— Я буду ждать. Столько, сколько потребуется.

Двери операционного блока бесшумно закрылись за моей спиной, окончательно отделив меня от внешнего мира. Здесь все было другим. Даже воздух казался холоднее. Он пах стерильностью, антисептиками и чем-то едва уловимым, что всегда присутствует в местах, где ежедневно идет борьба между жизнью и смертью. Я поймала себя на мысли, что никогда раньше не слышала такой тишины. Никто не разговаривал громко, никто никуда не бежал. Каждый человек двигался спокойно, уверенно, словно все здесь давно знали свою роль.

Каталка остановилась посреди просторной операционной. Я медленно повернула голову. Вокруг уже собралась вся хирургическая бригада.

На каждом были плотные темно-синие стерильные костюмы, поверх которых позже наденут халаты, маски и защитные экраны. Волосы полностью скрывали одноразовые шапочки, а руки уже были обработаны антисептиком. Они почти не разговаривали между собой. Только короткие, понятные каждому профессионалу фразы, проверка оборудования, приглушенный звук работающих мониторов. Не было ни суеты, ни нервозности. Это почему-то успокаивало сильнее любых слов.

Профессор Шнайдер стоял немного в стороне, просматривая последние снимки на большом экране. Услышав, что меня привезли, он сразу поднял голову и подошел ко мне. Даже сейчас, находясь уже в операционной, он не начал говорить о приборах, разрезах или медицинских показателях. Сначала он посмотрел мне прямо в глаза, словно хотел убедиться, что перед ним по-прежнему не пациент с историей болезни, а живая девушка, которой сейчас страшно.

— Ещё раз здравствуй, Инесс.

Он впервые назвал меня просто по имени.

— Здравствуйте.

Ответ получился почти шепотом. Он слегка кивнул.

— Мы готовы. Но прежде чем мы начнем, я хочу еще раз спросить вас лично. Вы по-прежнему согласны?

Я закрыла глаза всего на мгновение. Потом медленно открыла их снова.

— Да.

Профессор внимательно смотрел на меня еще несколько секунд, словно хотел убедиться, что это решение принадлежит именно мне, а не страху, не давлению и не отчаянию. Только после этого он тихо ответил:

— Спасибо за доверие. Мы сделаем всё, что в наших силах.

Меня осторожно переложили с каталки на узкий операционный стол. Его поверхность оказалась неожиданно теплой — видимо, ее заранее подогревали, чтобы пациентам не было холодно под ярким светом ламп. Надо мной нависал огромный хирургический светильник, похожий на белое солнце.

Я смотрела на него несколько секунд, пока медсестры спокойно и слаженно подключали датчики к моей груди, закрепляли манжету на руке и маленькую прищепку на пальце. Где-то рядом раздался равномерный писк монитора. Он совпадал с ритмом моего сердца, которое сейчас билось быстрее обычного. Ко мне подошел анестезиолог. Несмотря на маску, его глаза улыбались.

— Инесс, сейчас мы начнем вводить препараты. Сначала вы почувствуете легкий холод в руке. Потом может закружиться голова. Возможно, захочется спать. Это совершенно нормально. Не пытайтесь бороться со сном. Просто расслабьтесь.

Я молча кивнула. Он аккуратно взял мою левую руку и через установленный катетер начал вводить прозрачную жидкость. Почти сразу по вене действительно побежал холод. Он медленно поднимался от кисти к локтю, словно кто-то пустил под кожу тонкий ручей ледяной воды. Я невольно вздрогнула.

— Всё хорошо, — спокойно произнес анестезиолог. — Именно так и должно быть.

Я еще раз кивнула, хотя говорить становилось все труднее. Голоса вокруг постепенно начали звучать глуше, будто между мной и остальным миром медленно опускалась невидимая стеклянная стена. Лица врачей оставались четкими, но движения становились плавными, почти замедленными.

Перед тем как веки начали тяжелеть, в голове возникла только одна мысль.

«Инесс, не забывай имя Джуда. Джуд...»

Я даже не успела понять, произнесла эти слова вслух или только подумала.

Операционная медленно растворялась перед глазами. Белый свет становился мягче. Писк монитора отдалялся всё дальше. А потом наступила тишина.