10

Мадрид встретил нас привычной суетой.

Стоило самолету коснуться взлетной полосы, как сказка под названием «Париж» словно закончилась. Уже в аэропорту наши телефоны начали разрываться от сообщений. У Джуда — расписание тренировок, разборы матчей, сообщения от тренерского штаба и команды.

Жизнь снова набрала привычный бешеный темп.

По дороге домой мы еще шутили, вспоминали парк аттракционов, спорили, кто все-таки победил на автодроме, но чем ближе машина подъезжала к нашему особняку, тем чаще Джуд смотрел в телефон. На экране одно за другим появлялись сообщения из командного чата, видео с последней тренировки, тактические схемы. Он невольно возвращался в привычный режим — режим футболиста, в котором почти каждая минута была расписана заранее.

Уже на следующее утро дом снова опустел.

Я проснулась от тихого звука закрывающейся двери. На прикроватной тумбочке стояла кружка еще теплого кофе и лежала небольшая записка, написанная его немного небрежным почерком.

«Не будил тебя. Ты слишком сладко спала. Вернусь вечером. Люблю тебя. ❤️»

Я невольно улыбнулась, прижимая записку к груди.

Именно таким был Джуд.

Даже когда его голова была полностью занята футболом, он всегда находил несколько секунд, чтобы оставить мне маленькое напоминание о том, что думает обо мне.

Но с каждым днем тренировки становились все тяжелее.

Команда готовилась к важнейшему матчу сезона. Джуд возвращался домой поздно вечером — уставший, с мокрыми после душа волосами и легкой хрипотцой в голосе после нескольких часов на поле. Иногда он молча садился рядом со мной на диван, клал голову мне на плечо и несколько минут просто сидел с закрытыми глазами, не произнося ни слова.

Ему даже не нужно было рассказывать, насколько тяжелым выдался день.

Я и так это видела.

Иногда мне казалось, что он засыпал раньше, чем его голова касалась подушки.

И каждый раз, наблюдая за ним, я вспоминала тот вечер в Париже.

Его слова.

«Я готов отказаться от карьеры ради тебя.»

Сердце болезненно сжималось.

Потому что теперь, глядя на то, с какой самоотдачей он выходил на каждую тренировку, с каким упорством продолжал работать даже тогда, когда сил почти не оставалось, я еще сильнее понимала одну простую вещь.

Футбол был не просто его профессией.

Он был частью его самого.

И мысль о том, что однажды Джуд был готов отказаться от всего этого ради меня, становилась невыносимо тяжелой.

Я лишь крепче убеждалась в своем решении.

Если наступит день, когда мне придется сделать самый сложный выбор в жизни... я не позволю ему пожертвовать своей мечтой ради меня. Даже если ценой этого станет мое собственное сердце.

Прошла почти неделя с нашего возвращения из Парижа.

Дом снова жил по привычному расписанию.

Каждое утро Джуд уезжал на тренировочную базу еще до того, как город окончательно просыпался. Иногда я провожала его сонной улыбкой и коротким поцелуем у двери, иногда он старался не будить меня вовсе, оставляя на кухне свежий кофе и маленькие записки. Вечерами он возвращался уставшим, но неизменно находил в себе силы спросить, как прошел мой день, выслушать мои рассказы о съемках или просто молча обнять меня, когда слова были не нужны.

В тот день все было так же.

Я проводила его до машины, помахала рукой, пока он выезжал за ворота особняка, и еще несколько секунд стояла на крыльце, наблюдая, как автомобиль скрывается за поворотом.

Дом сразу стал непривычно тихим.

Я поднялась наверх, переоделась в домашнюю одежду, собрала волосы в небрежный пучок и включила музыку.

Хотелось наконец разобрать чемоданы после поездки, которые так и стояли в нашей гардеробной. На кровати лежали покупки из Парижа, коробки с обувью, аккуратно сложенные платья и несколько пакетов с сувенирами, которые мы обещали привезти близким.

Я как раз аккуратно раскладывала вещи по полкам, когда из глубины дома раздался звук дверного звонка.

Я удивленно посмотрела на часы.

Джуд никогда не возвращался так рано.

Спустившись вниз, я открыла дверь и на мгновение замерла.

На пороге стояла Дениз.

Как всегда безупречно собранная. Светлое пальто идеально сидело по фигуре, а в руках она держала небольшую кожаную сумку. Ее осанка, уверенный взгляд и спокойное выражение лица неизменно производили впечатление человека, привыкшего держать все под контролем.

Увидев меня, она мягко улыбнулась.

— Здравствуй, Инесс.

— Здравствуйте, мама.

Я сразу же отступила в сторону, пропуская ее в дом.

— Проходите, пожалуйста.

Она медленно вошла в просторную гостиную, внимательно оглядывая интерьер, словно не была здесь уже несколько недель.

— Джуда нет дома? — спокойно спросила она, снимая перчатки.

— Нет. Он на тренировке. Сегодня обещал вернуться только вечером.

Дениз понимающе кивнула.

— Тогда хорошо.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Хорошо?

Она встретилась со мной взглядом.

— На самом деле... сегодня я приехала не к нему.

В комнате повисла короткая тишина.

Я почувствовала, как внутри невольно появилось легкое напряжение.

После ее последних слов перед поездкой в Париж я уже знала: если Дениз приезжает поговорить лично, значит, разговор будет далеко не самым простым.

Она сделала несколько шагов к дивану и, прежде чем сесть, снова посмотрела на меня.

— Я приехала к тебе, Инесс.

Ее голос звучал спокойно и без привычной резкости. Но почему-то именно это спокойствие заставило меня насторожиться еще сильнее.

Дениз медленно опустилась на диван, аккуратно поставив сумку рядом с собой. Несколько секунд она молчала, разглядывая свои руки, словно подбирала слова. Для человека, который всегда говорил уверенно и прямо, эта нерешительность выглядела непривычно.

Я села напротив, не сводя с нее взгляда.

В гостиной было тихо. Только часы на стене размеренно отсчитывали секунды, а за панорамными окнами шелестели деревья от легкого ветра.

Наконец Дениз глубоко вздохнула.

— Меня... все терзает тот день.

Она подняла на меня глаза.

В них больше не было той холодной строгости, которую я привыкла видеть.

— Ты ведь не зла на меня?

Этот вопрос прозвучал так тихо, что я не сразу поверила, что его задала именно она.

Женщина, которая всегда казалась непоколебимой. Женщина, которую невозможно было представить сомневающейся в собственных словах.

Сейчас она словно впервые позволила себе быть просто матерью, которая боится, что причинила боль близкому человеку.

Я ненадолго опустила взгляд. Перед глазами снова всплыл тот вечер.

Ее резкие слова.

«Так и знала, что ранний брак сломает твою карьеру.»

Помню, как тогда сердце болезненно сжалось, но еще сильнее мне было больно за Джуда, который стоял рядом и слышал каждую фразу.

Я медленно подняла глаза и встретилась с Дениз взглядом. На ее лице читалось неподдельное волнение.

Она действительно переживала. Из-за того, что могла потерять мое доверие.

В этот момент я поняла, насколько сильно она любит своего сына. Настолько сильно, что иногда страх за него заставляет ее говорить вещи, о которых она потом жалеет.

В комнате снова повисла тишина.

Дениз слабо улыбнулась, но в этой улыбке чувствовалась тревога.

— Если честно... — тихо сказала она. — Я бы поняла, если бы после тех слов ты больше не захотела меня видеть. Я сама не узнаю себя, когда начинаю переживать за Джуда. Иногда мне кажется, что моя любовь к нему превращается в страх... а страх заставляет говорить жестокие вещи.

Она опустила глаза.

— И мне очень жаль, что тогда эти слова были обращены к тебе.

Я смотрела на нее еще несколько секунд, а потом неожиданно для самой себя тихо улыбнулась.

— Вы что, мама...

Она медленно подняла на меня глаза.

Я пересела ближе и осторожно накрыла ее ладонь своей.

— Конечно, нет.

Мой голос звучал спокойно, без малейшей обиды.

— Я никогда не держала на вас зла.

Дениз внимательно смотрела на меня, будто пыталась понять, говорю ли я это искренне или просто хочу ее успокоить. Но мне не нужно было притворяться. Я действительно не сердилась.

— В тот день мне было больно, — честно призналась я. — Очень больно. Но не потому, что вы хотели меня обидеть.

Я на мгновение замолчала, подбирая слова.

— А потому, что я увидела, как сильно вы переживаете за Джуда.

На лице Дениз промелькнуло удивление. Я мягко улыбнулась.

— Любая мама боится, что кто-то однажды причинит боль ее ребенку. Особенно если этот ребенок всю жизнь живет под прицелом камер, журналистов и ожиданий миллионов людей.

Я слегка сжала ее ладонь.

— Если бы однажды у меня был сын... наверное, я бы тоже переживала за него не меньше вашего.

Дениз опустила взгляд. Ее пальцы едва заметно дрогнули.

— Просто... — тихо продолжила я. — Иногда страх заставляет говорить слова, которые совсем не отражают того, что человек чувствует на самом деле.

Я подняла на нее глаза.

— Но знаете, что я поняла после того разговора?

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Вы не ненавидите меня.

Я покачала головой.

— Вы просто очень сильно любите своего сына.

В гостиной стало совсем тихо. Дениз долго молчала. А потом неожиданно слабо улыбнулась.

— Теперь я понимаю...

Она сделала глубокий вдох.

— Почему Джуд так безумно тебя любит.

Я смущенно опустила глаза.

— Потому что рядом с тобой невозможно долго злиться.

Она осторожно сжала мою руку в ответ.

— Спасибо тебе, Инесс... за то, что оказалась мудрее меня в тот день. Иногда возраст совсем не означает, что человек умеет поступать правильно.

Я уже открыла рот, собираясь что-то ответить Дениз, но слова так и не сорвались с губ.

В груди внезапно появилось знакомое неприятное жжение. Сначала едва ощутимое, будто кто-то провел внутри тонкой царапающей иглой. Я замолчала на полуслове, стараясь не подать виду. «Только не сейчас...» — пронеслось в голове. Я незаметно сделала медленный вдох, надеясь, что, как и раньше, это ощущение исчезнет само. Но вместо этого оно стало только сильнее. Воздух будто перестал доходить до легких, а в горле появилось мучительное першение.

Я поспешно отвернулась.

— Кх...

Кашель вырвался сам собой.

Сначала один.

Потом второй.

Я быстро прикрыла рот ладонью, пытаясь остановить приступ, но организм словно перестал меня слушаться. Каждый новый вдох провоцировал еще более сильный кашель. Грудную клетку будто сжимали невидимые тиски, а внутри все горело так, словно легкие разрывались на части.

— Инесс?

Голос Дениз мгновенно изменился.

Еще секунду назад он был спокойным и мягким, а теперь в нем отчетливо звучала тревога.

Я поспешно подняла руку, пытаясь показать, что все в порядке, но сказать хоть слово уже не могла. Очередной приступ согнул меня пополам. Я судорожно хваталась за воздух, чувствуя, как начинают дрожать колени. Перед глазами постепенно все расплывалось, а в ушах появился неприятный гул.

— Господи... дорогая, что с тобой?

Дениз вскочила с дивана почти мгновенно.

Она оказалась рядом быстрее, чем я успела это осознать. Осторожно придержала меня за плечи, второй рукой убирая волосы, прилипшие к моему лицу. Ее ладонь дрожала. Я никогда прежде не видела ее настолько растерянной. Женщина, которая всегда казалась воплощением спокойствия и контроля, сейчас смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых стремительно нарастал страх.

— Инесс, посмотри на меня... Ты меня слышишь?

Я слышала. Но ответить не могла.

Кашель становился только сильнее. Казалось, что он никогда не закончится. Каждая секунда превращалась в вечность.

И вдруг...

Все резко стихло. Я тяжело вдохнула, пытаясь восстановить дыхание. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только моими прерывистыми вдохами.

Медленно убрав ладонь от лица, я опустила взгляд. И почувствовала, как внутри все оборвалось. На коже яркими алыми пятнами блестела кровь.

Несколько густых капель медленно стекали между пальцами, срываясь на светлый пол гостиной.

Нет...

Нет...

Только не это.

Только не при ней.

Мое сердце забилось так быстро, что его стук отдавался в висках. На мгновение мне показалось, будто весь мир вокруг перестал существовать. Осталась только эта кровь на моей ладони, от которой невозможно было отвести взгляд.

Дениз проследила за моими глазами.

Она тоже посмотрела на мою руку.

И застыла. Ее лицо побледнело буквально за секунду. Губы приоткрылись, но ни одного слова не сорвалось. Она словно отказывалась верить тому, что видела перед собой.

— О... Боже...

Едва слышно прошептала она.

Потом резко вдохнула, снова переводя взгляд с моей ладони на мое лицо.

— Инесс!

В ее голосе больше не осталось ни строгости, ни привычной сдержанности.

Только настоящий, неподдельный ужас.

Она осторожно взяла меня за запястье, словно боялась сделать больно, и дрожащими пальцами попыталась убрать кровь с моей ладони, будто надеялась, что это просто нелепая ошибка.

— Нет... Нет, этого не может быть...

Ее голос начал дрожать.

— Скажи мне, что это не кровь... Пожалуйста, скажи...

Я резко перехватила ее дрожащие ладони прежде, чем она успела потянуться к телефону.

Мои пальцы были холодными, а дыхание все еще сбивалось после приступа. Я крепко сжала ее руки, словно от этого зависело все на свете.

— Прошу вас... мама...

Мой голос сорвался почти на шепот.

Я впервые назвала ее так не из вежливости. Не потому что так было принято. А потому что сейчас передо мной сидела не строгая мать Джуда. Передо мной была женщина, которой я доверяла самое страшное.

— Джуд... не должен ничего знать.

Дениз резко подняла на меня взгляд.

В ее глазах застыл настоящий шок.

— Что?

Она словно не поверила услышанному.

— Инесс, ты сейчас кашляешь кровью, а говоришь мне молчать?

Я медленно кивнула, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— Прошу вас...

Голос дрожал все сильнее.

— Я умоляю вас...

Она попыталась освободить руки.

— Нет. Мы прямо сейчас едем в больницу. А потом я звоню Джуду.

— Нет!

Я сказала это неожиданно громко.

Настолько громко, что сама испугалась собственного голоса. В комнате снова повисла тяжелая тишина. Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание.

— Пожалуйста... — уже совсем тихо повторила я. — Не звоните ему.

Дениз смотрела на меня так, будто пыталась понять, почему я прошу о невозможном.

— Инесс... он твой муж.

— Я знаю.

— Он имеет право знать.

Из моей груди вырвался дрожащий выдох.

— Именно поэтому... он не должен узнать.

Она нахмурилась.

— Я не понимаю тебя.

Я почувствовала, как внутри все болезненно сжалось. Если бы она только знала, сколько бессонных ночей я уже провела, думая об этом. Сколько раз представляла этот разговор. И каждый раз понимала, что не смогу.

Я медленно покачала головой.

— У него через несколько дней важнейший матч. Он готовился к нему месяцами. Каждый день возвращался домой без сил. Каждую тренировку отдавал всего себя.

Я сглотнула, сдерживая новые слезы.

— Если он узнает... он бросит все.

Я даже не сомневалась в этом. Не поедет на тренировку. Не выйдет на поле. Не будет думать ни о чем, кроме меня. Потому что именно такой Джуд.

Я посмотрела Дениз прямо в глаза.

— Когда мы были в Париже... он сказал, что готов отказаться от карьеры ради меня.

Мой голос дрогнул.

— И я поверила ему.

В глазах Дениз появилось понимание.

Медленное. Горькое. Она вспомнила тот разговор, когда сама обвиняла меня в том, что я отвлекаю сына от футбола.

А теперь ее сын был готов отказаться от своей мечты. Я сжала ее ладони еще крепче.

— Прошу вас...

Слезы уже не получалось остановить.

— Если он узнает сейчас... он не поедет ни на одну тренировку. Он будет круглосуточно сидеть рядом со мной. И всю оставшуюся жизнь станет винить себя за каждую минуту, которую провел не дома.

Я опустила голову.

— Я не могу этого допустить.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно только наше тяжелое дыхание. Дениз долго смотрела на меня, а потом ее глаза наполнились слезами. Она осторожно накрыла мои руки своими.

— Господи...

Едва слышно прошептала она.

— Девочка моя...

По моим щекам бесконтрольно текли слезы. Не от боли. Боль уже давно перестала быть чем-то новым.

Страшнее было другое. Мне предстояло впервые произнести это вслух. Те слова, которые я сама до сих пор отказывалась принимать. Дениз смотрела на меня с отчаянием.

Она больше не пыталась скрыть своего страха.

— Инесс... — ее голос дрожал. — Что с тобой? Скажи мне...

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула.

Но воздуха все равно не хватало.

Казалось, что каждое слово будет вырывать из меня кусочек души.

Я медленно открыла глаза и встретилась с ней взглядом.

— Я была у врача...

Голос звучал настолько тихо, что его почти заглушала тишина комнаты.

Дениз замерла. Она не перебивала. Ждала. Я почувствовала, как снова начинает дрожать подбородок.

— Несколько недель назад... я начала терять сознание... Потом появились головные боли... Перед глазами иногда все плыло...

Я горько усмехнулась.

— Я думала, что это просто переутомление.

Каждое следующее слово давалось все тяжелее.

— Но врач отправил меня на обследование...

Я опустила взгляд. На полу все еще виднелись алые капли крови.

— После МРТ...

Голос окончательно сорвался.

Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем продолжить.

— Доктор сказал...

Я почувствовала, как пальцы Дениз сильнее сжали мои руки. Она будто уже понимала. Будто заранее боялась услышать ответ.

— Доктор сказал, что...

По щекам потекли новые слезы.

Я больше не пыталась их остановить.

— Мне остался от силы месяц.

Дениз даже не моргнула. Она продолжала смотреть на меня, словно не поняла смысла сказанных слов.

Я медленно покачала головой.

— У меня...

Я с трудом заставила себя договорить.

— Опухоль мозга.

Несколько секунд она сидела совершенно неподвижно. Абсолютно.

Будто время остановилось. Будто ее сознание просто отказалось принимать услышанное. Потом ее губы едва заметно дрогнули.

— Нет...

Совсем тихо прошептала она.

— Нет...

Она медленно покачала головой.

— Нет, этого не может быть...

По ее щекам неожиданно покатились слезы.

Она закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать рыдание, но не смогла.

Впервые за все время нашего знакомства я видела Дениз такой.

— Нет... — повторила она уже сквозь слезы. — Инесс... Господи... Нет...

Она резко придвинулась ко мне и крепко обняла меня. Так крепко, словно боялась, что если отпустит, я исчезну. Я почувствовала, как дрожат ее плечи.

— Почему... — сквозь слезы прошептала она. — Почему именно ты? Почему такая девочка должна через это проходить?

Я медленно закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто заплакать. Не делая вид, что все хорошо. Потому что рядом со мной сейчас плакала женщина, которая еще недавно переживала лишь о футбольной карьере своего сына.

А теперь понимала, что через месяц ему, возможно, придется пережить потерю человека, которого он любил больше собственной жизни.