Глава 14

Огранка фарфора.

Следующие два года напоминали затяжной прыжок в пустоту. Дом превратился в тихую, стерильную камеру пыток. Больше не было криков, не было пьяных компаний и запаха дешевого перегара. Карл сдержал слово: одно его имя вымело из нашей гостиной всю ту нечисть, которую Луиза раньше привечала за дозу.

Но тишина была не менее мучительной.

Мать смотрела на меня теперь не с яростью, а с жадностью коллекционера, который ждет, когда его редкая монета вырастет в цене. Она заставляла меня есть по расписанию, следила, чтобы я не сутулилась, и фанатично мазала мои шрамы какими-то вонючими мазями, чтобы кожа стала идеально гладкой.

— Ты должна быть безупречной, — шептала она, расчесывая мои рыжие волосы с такой силой, что кожа головы горела. — Ты — мой единственный шанс на хорошую жизнь. Если Карлу что-то не понравится, он скормит меня свиньям, а тебя выбросит в канаву.

Каждый вечер превращался в «уроки жизни». Луиза сажала меня напротив себя и часами вдалбливала правила, по которым я должна была существовать в мире Карла.

— Не смотри ему в глаза, если он не прикажет, — цедила она, попивая свой вечный чай, в котором теперь всегда было растворено «лекарство». — Такие мужчины, как он, не любят вызова. Они любят покорность. Ты должна быть как вода — принимать форму любого сосуда, в который он тебя нальет.

Я молчала. Я научилась превращать свое лицо в безжизненную маску. Внутри меня всё еще жил «штурман», но он забился в самый дальний угол моей души, обхватив руками колени.

— Если он ударит тебя — молчи, — продолжала Луиза, и в её глазах мелькала тень её собственного прошлого. — Если он захочет чего-то странного — делай. У тебя больше нет воли, Ноэми. Твоя воля теперь стоит в его гараже в виде тех дорогих машин, на которых он ездит. Ты — его вещь. И ты должна быть очень дорогой вещью, чтобы он не захотел тебя сломать через неделю.

Иногда она заставляла меня надевать платья, которые покупала на те жалкие деньги, что Карл присылал «на содержание». Короткие, обтягивающие, из дешевого синтетического шелка. Она заставляла меня ходить по комнате, вихляя бедрами.

— Нет! Слишком деревянная! — кричала она, швыряя в меня подушку. — Иди еще раз! Улыбайся! Карл любит красивые обертки.

Я ненавидела эти платья. Я ненавидела свои отражения в зеркалах, которые Луиза развесила по всему дому. Но больше всего я ненавидела то, что иногда, глубокой ночью, я доставала черную визитку с золотым тиснением.

За эти два года я не позвонила ни разу. Но само наличие этого номера в моем кармане давало мне странную, извращенную уверенность. Карл был чудовищем — я это знала. Он был преступником, который торговал жизнями людей. Но он был моим чудовищем. Он был тем, кто запретил Луизе прикасаться ко мне. И в моем исковерканном мире это было почти похоже на заботу.

Раз в месяц к дому подъезжала та самая черная машина. Карл никогда не заходил внутрь. Он просто сидел за тонированным стеклом, а его помощник забирал у Луизы отчеты о моем «состоянии». В эти моменты я стояла у окна за занавеской, и мне казалось, что я чувствую его взгляд даже сквозь бетон стен. Он проверял свою инвестицию.

Однажды, когда мне было семнадцать, я не выдержала. Я сбежала из дома на рассвете, пока Луиза спала после очередной дозы. Я бежала к холму, к нашему Дубу.

Придя туда, я поняла, что даже дерево изменилось. Оно казалось ниже, а его ветви — сухими. Я села на нашу лавочку и достала из кармана маленькую упаковку жареной курочки — я купила её на деньги, которые тайком припрятала от работы в прачечной (Луиза запрещала мне работать, но я находила способы).

— Пап, — прошептала я, глядя на просыпающийся Франкфурт. — Мне почти восемнадцать. Скоро за мной придут.

Я ела холодную курочку, и её вкус больше не приносил радости. Он напоминал о том, чего больше никогда не будет. О безопасности. О бескорыстной любви. О рыжих волосах, которые светятся на солнце без всяких укладок Луизы.

Я посмотрела на кулон-лисичку. За эти два года он стал моим единственным якорем.

— Луиза говорит, что я вещь, — сказала я Дубу. — Карл думает, что я долг. Но я всё еще штурман, пап. Просто мой корабль сейчас в плену.

Когда я вернулась, Луиза уже ждала меня у двери. Она не ударила меня — побоялась. Но её слова были острее бритвы.

— Гуляла? Наслаждайся последними днями свободы, Ноэми. Через неделю тебе восемнадцать. И тогда Карл заберет то, за что заплатил. И поверь мне... он выжмет из тебя каждый цент.

Я прошла мимо неё в свою комнату, не сказав ни слова. Я села на кровать и начала считать дни. Семь дней до того, как замок на моей клетке откроется, чтобы я перешла в другую. Более просторную, более дорогую, но всё такую же холодную.

Я была готова. Луиза научила меня быть покорной куклой. Но она забыла об одном: куклы не чувствуют боли, но они и не умеют прощать. И где-то глубоко под слоями «фарфора» я всё еще сжимала тот старый складной нож, который папа подарил мне в гараже.