Глава 8

Когда гаснет свет.

Похороны были серыми. Небо, словно в насмешку, затянуло тучами, но дождь так и не пошел — воздух был тяжелым и сухим, как пыль на обочине.

Ноэми стояла у края могилы, выпрямившись, как струна. На ней было черное платье, которое ей было велико, и только рыжие волосы ярким, болезненным пятном выделялись на фоне траурных костюмов. Она смотрела на лакированную крышку гроба и не видела её. Она видела, как Папа подмигивает ей в зеркало заднего вида. Видела, как он ломает шоколадку в депо.

Вокруг шептались. Горожане, школьники, коллеги-водители — все плакали. Маленький мальчик, которого спас Папа, стоял в стороне и всхлипывал, прижимаясь к матери.

Луиза рыдала громче всех. Она картинно припадала к гробу, её голубые глаза покраснели, а голос сорвался на визг. В какой-то момент, отпрянув от могилы, она наткнулась взглядом на Ноэми. Лицо дочери, застывшее, как мраморная маска, привело её в ярость.

— Ты посмотри на неё, — прошипела Луиза так громко, что люди начали оборачиваться. — Ни одной слезинки. Твой отец погиб из-за своей глупой доброты, а ты стоишь тут, как статуя! Бессердечная тварь... В кого ты такая уродилась? Даже сейчас в тебе нет ничего человеческого!

Ноэми не ответила. Она даже не моргнула. Оскорбления матери пролетали мимо, не задевая сердца, которое просто онемело. Она знала: её слезы — это последнее, что осталось от их с отцом тайного мира. И она не отдаст их этим людям. Не отдаст их Луизе.

Когда последняя горсть земли упала на гроб, Ноэми развернулась и пошла прочь. Она не поехала на поминальный обед. Она шла пешком, пока ноги не заныли, а черные туфли не покрылись слоем дорожной пыли.

Она зашла в лавку «У старого Джо». Внутри пахло так же, как всегда — специями и жареным фритюром. Старик Джо, увидев её, замер. Его губы дрогнули.

— Ноэми... милая... я слышал. Мне так жаль.

— Коробочку крылышек, пожалуйста, — её голос был ровным и бесцветным.

Джо дрожащими руками сложил еду в пакет. Он не взял с неё денег, просто кивнул, и в его глазах стояли слезы. Ноэми кивнула в ответ и вышла.

Путь к холму казался бесконечным. Ветер усилился, растрепав её прическу. Когда она наконец увидела Старый Дуб, силы почти покинули её.

Она подошла к их лавочке. Она была пуста. На той стороне, где всегда сидел Папа, лежало несколько пожелтевших листьев. Ноэми медленно опустилась на свое место. Она открыла коробочку. Запах жареной курочки — их запах — ударил в ноздри, и это стало началом конца.

Еда была горячей. А он — там, под землей — был холодным.

Ноэми взяла кусочек, попыталась откусить, но горло перехватило судорогой. Она посмотрела на ствол дуба, на их вырезанные маленьким ножом инициалы, которые Папа сделал год назад.

— Пап... — позвала она тихо. — Я пришла.

Тишина была ответом. Только ветер свистел в кроне дерева.

— Папа! — уже громче крикнула она, и её голос сорвался. — Ты обещал! Ты обещал, что будешь здесь! Что ты сам заправишь мне бак! Как я поеду дальше? Папа, я не умею водить эту жизнь без тебя!

И плотина рухнула.

Ноэми согнулась пополам, прижимая корзинку с едой к животу, словно это была единственная нить, связывающая её с ним. Первый всхлип был похож на хрип тонущего человека. А за ним последовал крик — страшный, надрывный, переходящий в вой.

Она упала с лавочки прямо на колени, в пыль, в сухие листья. Она рыдала так, что её тело содрогалось в конвульсиях. Это не были просто слезы — это выходила сама жизнь. Она царапала землю ногтями, пытаясь дотянуться до него, прорыть путь сквозь мили земли и камня.

— Забери меня! — выла она, захлебываясь слезами. — Забери меня с собой, я не хочу оставаться с ней! Пожалуйста, Капитан... вернись за штурманом!

Она сорвала с шеи золотую лисичку и сжала её в кулаке так сильно, что острые края металла впились в ладонь, пуская кровь. Боль в руке была ничем по сравнению с дырой в груди. Она плакала до тех пор, пока в легких не кончился воздух, а из глаз не перестали течь слезы.

Она лежала под дубом, маленькая, сломленная девочка в испачканном черном платье. Вокруг была разбросана остывшая курочка, которую теперь некому было есть.

Когда наступила ночь, Ноэми поднялась. Её лицо было опухшим, глаза — пустыми, но внутри что-то окончательно изменилось. Огонь не погас, нет. Он превратился в холодное, тлеющее углище. Она вытерла лицо грязным рукавом и посмотрела в сторону дома, где её ждала Луиза и её новая, страшная реальность.

— Я выживу, пап, — прошептала она пересохшими губами, надевая кулон обратно. — Я выживу. Потому что я — это ты.

Она поцеловала кору дерева и, не оборачиваясь, пошла вниз с холма. В ту ночь Ноэми впервые почувствовала, что за её спиной больше нет защиты. Теперь она сама была своим единственным щитом.