Глава 9: ХЁНДЖИН

Я ненавижу усы.

В смысле, я ненавижу усы на своем лице. На других они могут выглядеть даже интересно — есть актеры, которым идут, есть модели, которые специально отращивают щетину. Но на мне? Я Хван Хёнджин. Вижуал. Мое лицо — это произведение искусства, над которым природа трудилась двадцать пять лет.

А Сынмин взял перманентный маркер и превратил меня в персонажа немого кино.

Я тер кожу спиртом до красноты. Я смотрел в зеркало и видел там незнакомца с дурацкими усами. Я ходил в медицинской маске по собственному дому, потому что не мог вынести, когда Чонин проходил мимо и фыркал в кулак.

Но хуже всего был Феликс.

Феликс, который сказал: «Ты стоишь каждого вона».

Я переслушивал эту фразу в голове сотни раз. Прокручивал, как заевшую пластинку, пытаясь найти в ней скрытый смысл. Это был просто пранк? Он просто защищал свою выходку? Или…

Нет. Нет, я отказываюсь додумывать эту мысль.

Я художник. Я умею анализировать композицию, цвет, свет. Я умею видеть красоту в хаосе. Но я совершенно не умею понимать людей, особенно когда они смотрят на меня своими огромными глазами, полными веснушек, и говорят вещи, от которых у меня внутри всё переворачивается.

Поэтому я решил: хватит быть жертвой.

Пришло время нанести ответный удар.

—

Я выбрал момент, когда Феликс ушел на запись.

В общежитии было тихо. Чанбин и Чонин заперлись в комнате и, судя по звукам, смотрели очередную мелодраму. Минхо и Джисон уехали по делам. Чан был в студии. Сынмин сидел на кухне и пил чай.

Сынмин.

Идеальная цель.

Во-первых, это он нарисовал мне усы. Во-вторых, у него точно должны быть трусы, которые можно украсть. В-третьих, он заслужил.

Я тихо прокрался в его комнату.

Комната Сынмина — это отдельный вид искусства. Всё разложено по полочкам, камера на штативе, на стене висят его лучшие фотографии в рамках. Идеальный порядок. Идеальная чистота.

Я открыл ящик комода.

Носки. Футболки. Ежедневник. Фотоаппарат — зачем хранить фотоаппарат в ящике с носками? Еще футболки. Ежедневник за прошлый год. Папка с негативами.

Где трусы?

Я открыл второй ящик.

И замер.

Там, аккуратно сложенные стопочкой, лежали… трусы. Но не обычные. Шелковые. Темно-синие. С каким-то узором — вроде бы геометрическим, вроде бы абстрактным. Дорогие. Очень дорогие.

— Ого, — прошептал я. — Сынмин, ты скрытый эстет.

Я схватил первую пару, сунул в карман, быстро закрыл ящик и выскользнул из комнаты.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я никогда ничего не крал. Ну, разве что в детстве конфеты из маминой вазы. Но это было двадцать лет назад. Сейчас я профессиональный артист, уважаемый член общества, и я только что украл трусы у коллеги.

— Ты чудовище, — сказал я себе. — Но это ради благого дела.

—

Комната Феликса была открыта.

Я вошел, чувствуя себя героем шпионского боевика. Осмотрел люстру — обычная, металлическая, с пятью плафонами. Идеально подходит для размещения трофея.

Я достал трусы из кармана.

Развернул.

Присмотрелся.

Темно-синие. Шелковые. С узором… погодите.

Это не абстрактный геометрический узор.

Это маленькие узелки.

Буддийские.

— Что за… — прошептал я.

Я перевернул трусы. Посмотрел на бирку. Размер. Состав ткани. И логотип.

Не Сынмин.

ЧАН.

ЭТО ТРУСЫ ЧАНА.

—

Я замер посреди комнаты Феликса, сжимая в руках шелковое белье нашего лидера.

У меня было ровно три секунды, чтобы осознать глубину катастрофы.

Потом дверь открылась.

— Хёнджин? — голос Феликса прозвучал удивленно. — Что ты здесь…

Он увидел трусы в моих руках.

Я увидел его лицо.

Тишина.

— Это не то, что ты думаешь, — выдохнул я.

— А что я думаю? — Феликс склонил голову. Его веснушки в вечернем свете напоминали россыпь звезд.

— Ты думаешь, что я ворую трусы.

— Ты держишь в руках трусы в моей комнате.

— Я не ворую их у тебя. Я воровал их у Сынмина. Но это трусы Чана. Я ошибся ящиком.

Феликс моргнул.

— Ты хотел украсть трусы Сынмина, чтобы повесить их на мою люстру в отместку за фиолетовые стринги?

— Да.

— Но украл трусы Чана.

— Да.

— И теперь стоишь в моей комнате с трусами Чана в руках.

— Да.

Феликс смотрел на меня долго. Очень долго.

Потом его лицо расплылось в улыбке. Солнечной, теплой, убийственной.

— Ты самый некомпетентный мститель в мире, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я.

—

Мы сидели на полу в его комнате и смотрели на трусы Чана, разложенные между нами, как карта сокровищ.

— Что будем делать? — спросил Феликс.

— Не знаю. Вернуть?

— Ты не можешь просто вернуть трусы Чану.

— Почему?

— Потому что тогда тебе придется объяснить, почему ты их брал.

— Скажу, что перепутал с вешалкой.

— Трусы лежали в ящике комода Сынмина.

— Скажу, что я думал, это моя вешалка.

— У тебя нет вешалки в комоде Сынмина.

— Откуда Чан знает, что у меня есть или нет в комоде Сынмина?

Феликс вздохнул.

— Ты невозможен, — сказал он.

— Я знаю, — повторил я.

—

В итоге мы решили: трусы нужно повесить.

— Это вопрос чести, — заявил Феликс. — Ты начал операцию «Месть», ты должен ее завершить.

— Но это трусы Чана!

— Тем лучше. Чан никогда не станет подозревать тебя, потому что ты бы никогда не посмел украсть его белье.

— Я и не посмел! Это была ошибка!

— Чан не знает, что это ошибка. Для него это будет просто загадочное появление трусов на люстре.

— На чьей люстре?

— На моей. Ты же собирался мстить мне.

— Я передумал.

— Нельзя передумать в середине операции.

— Это не операция, это идиотизм.

— Идиотизм — это традиция нашей группы. Помнишь, как Чанбин орал на черные стринги?

— Помню.

— А как Чонин сбежал в Японию после красных?

— Помню.

— А как ты орал на фиолетовые?

— Помню.

— Теперь твоя очередь.

Феликс посмотрел на меня с такой искренней убежденностью, что я сдался.

— Ладно, — выдохнул я. — Но если Чан меня убьет, ты будешь нести цветы на мою могилу.

— Буду, — серьезно кивнул Феликс. — Фиолетовые ирисы. Под цвет твоих глаз.

У меня внутри что-то перевернулось.

— Откуда ты знаешь, какого цвета мои глаза? — спросил я.

— Я художник, — ответил Феликс. — Я замечаю такие вещи.

Я промолчал.

—

Мы повесили трусы Чана на люстру Феликса.

Темно-синий шелк с буддийскими узелками мягко покачивался в свете лампы. Выглядело это… почти сакрально.

— Красиво, — сказал Феликс.

— Это трусы, — напомнил я.

— Красивые трусы.

— Ты ненормальный.

— Ты тоже.

Мы стояли рядом, задрав головы к люстре. Наши плечи почти соприкасались.

— Спасибо, что не сдал меня, — сказал я.

— За что?

— За трусы. За усы. За всё.

Феликс повернул голову.

— Ты злишься на меня? — спросил он. — За фиолетовые стринги?

— Нет, — ответил я. — Я злился на Сынмина за усы. На тебя — нет.

— Почему?

— Потому что ты сказал, что я стою каждого вона.

Тишина.

— Я правда так думаю, — тихо сказал Феликс.

Я смотрел в его глаза. Карие, почти черные в полумраке, с золотыми крапинками у зрачков. И веснушки. Миллион веснушек.

— Ты тоже, — сказал я. — Стоишь.

Феликс улыбнулся.

На люстре колыхнулись трусы Чана.

—

Мы вышли из комнаты через десять минут.

Феликс пошел на кухню за водой. Я направился в гостиную, надеясь, что никто не заметит моего отсутствия.

В гостиной сидел Чан.

Не просто сидел. Сидел с ноутбуком, с чашкой кофе, с усталым лицом трудоголика. И смотрел прямо на меня.

— Хёнджин, — сказал он. — У меня к тебе вопрос.

— Да? — голос предательски дрогнул.

— Ты не видел мои трусы?

Я замер.

— Твои… трусы?

— Да. Темно-синие, шелковые. Я их обычно в командировки беру. Не могу найти.

— Н-нет, — выдавил я. — Не видел.

— Странно, — Чан нахмурился. — Я точно клал их в стирку. Может, перепутал с чьими-то.

Он вернулся к ноутбуку.

Я выдохнул.

—

Я думал, что самое страшное позади.

Я ошибался.

Через час Чан пошел в комнату Феликса — они должны были обсуждать новую аранжировку. Я сидел в гостиной и делал вид, что рисую. На самом деле я молился всем богам, чтобы Феликс догадался закрыть дверь.

Феликс не догадался.

— Что это? — голос Чана донесся до гостиной.

Я закрыл глаза.

— Трусы, — спокойно ответил Феликс.

— Я вижу, что трусы. Чьи?

— Не знаю. Наверное, чьи-то.

— Они висят на люстре.

— Да. Это новая система хранения.

— С каких пор?

— С сегодняшнего дня.

Тишина.

— Феликс.

— Да?

— Это мои трусы.

— О, правда? Поздравляю. Ты нашел свою пропажу.

— Они висят на твоей люстре.

— Я же говорю, новая система хранения. Очень удобно. Все на виду.

— Феликс.

— Да?

— Почему мои трусы висят на твоей люстре?

Длинная пауза.

— Это был Хёнджин? — спросил Чан.

— Да, — сдался Феликс. — Но он не хотел красть именно твои. Он хотел украсть у Сынмина, а перепутал ящики.

— Он хотел украсть у Сынмина, чтобы повесить тебе на люстру?

— Да. В отместку за фиолетовые стринги.

— И украл мои.

— Да.

— И вы повесили их на твою люстру.

— Да. Потому что операцию «Месть» надо доводить до конца.

— Операцию «Месть».

— Да.

Чан замолчал.

Я сидел в гостиной, сжимая карандаш так сильно, что он хрустнул.

Потом Чан вышел из комнаты Феликса. В руках он держал темно-синие шелковые трусы.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

— Хёнджин, — сказал Чан.

— Да?

— В следующий раз, когда захочешь украсть чье-то белье, убедись, что оно не мое.

— Хорошо, — прошептал я.

Чан кивнул и ушел в свою комнату.

Он не кричал. Не ругался. Даже не повысил голос.

Это было страшнее всего.

—

Вечером я сидел в своей комнате и смотрел на пустую люстру.

Фиолетовые стринги лежали в ящике. Темно-синие трусы Чана, надо думать, уже вернулись на законное место. Сынмин даже не узнал, что едва не лишился своего белья.

Моя месть провалилась.

Я — худший мститель в мире.

— Хёнджин, — голос за дверью.

Феликс.

— Войди.

Он вошел, держа в руках две кружки. Протянул одну мне.

— Какао, — сказал он. — Чанбин научил.

Я взял кружку. Горячо. Сладко. Пенка в форме сердечка.

— Это случайно получилось, — сказал Феликс, проследив за моим взглядом.

— Угу.

Мы сидели в тишине, пили какао, смотрели на пустую люстру.

— Ты не провалился, — сказал вдруг Феликс.

— Что?

— Твоя месть. Ты хотел меня разыграть, верно?

— Верно.

— Ты меня разыграл.

— Я повесил трусы Чана, а не Сынмина. И Чан меня вычислил за час.

— Но ты меня разыграл, — Феликс улыбнулся. — Я думал, ты серьезный, надменный, неприступный. А ты украл трусы, перепутал ящики и чуть не умер от страха, когда Чан тебя спалил.

— Это не разыгрывание. Это позор.

— Это смешно, — сказал Феликс. — И мило.

Я посмотрел на него.

— Ты издеваешься надо мной? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Просто говорю, что вижу.

Он допил какао, встал.

— Спокойной ночи, Хёнджин.

— Спокойной ночи.

У двери он обернулся.

— Кстати, — сказал он. — Я сохранил бирку от фиолетовых стрингов. На память.

— Зачем?

— Не знаю. Может, вставлю в рамку.

Он ушел.

Я остался сидеть в темноте, сжимая пустую кружку, и думал о веснушках и сердечках из пенки.

—

На следующее утро я проснулся с мыслью: мне нужны новые трусы.

Не для мести. Не для розыгрыша.

Просто… на всякий случай.

Я поехал в тот же магазин, где Феликс покупал фиолетовые стринги. Продавщица узнала меня.

— Опять подарок? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Подарок.

— Какой цвет?

Я вспомнил веснушки.

— Золотистый, — сказал я. — Как солнце.

Она улыбнулась.

Я купил трусы, завернул в подарочную бумагу и спрятал в рюкзак.

Не сегодня. Не завтра. Может, никогда.

Но теперь у меня был план.

—

В общежитии Чан сидел на кухне и пил кофе.

Когда я вошел, он поднял голову.

— Хёнджин, — сказал он. — Я подумал о вчерашнем.

Я замер.

— Если хочешь повесить кому-нибудь трусы на люстру, — продолжил он, — бери мои. У меня их много. Только предупреждай заранее.

— Что? — я моргнул.

— Я серьезно. Эти буддийские узелки — подарок матери. Я думал, ты оценил дизайн.

— Я… оценил?

— Судя по тому, что ты выбрал именно их из всего комода Сынмина — да. У него есть варианты и получше, но ты взял мои. Значит, у тебя хороший вкус.

Чан улыбнулся.

— Можешь брать еще, если захочешь.

Я смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Наш лидер. Альфа. Трудоголик, который спит по три часа в сутки и несет на себе всю группу.

Он только что разрешил мне воровать его трусы.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил Чан. — Только вешай на свою люстру, ладно? А то у Феликса уже коллекция.

— Хорошо.

Чан кивнул и вернулся к кофе.

Я вышел из кухни с чувством, что мир окончательно сошел с ума.

Или, может быть, я просто раньше его не понимал.

—

Вечером я достал золотистые трусы из рюкзака.

Положил в ящик, рядом с фиолетовыми стрингами.

Закрыл.

Открыл снова.

Посмотрел на два шелковых комочка, лежащих рядом.

— Что ты со мной делаешь, Ли Феликс? — прошептал я.

Трусы не ответили.

Но я знал ответ.

И, кажется, был готов его принять.