Глава 7. Красные стринги и японские каникулы

Чонин сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на потолок.

Трусы Минхо, черные шелковые, уже третьи сутки мирно покоились в ящике Джисона. История с люстрой Чанбина утихла, Чанбин перестал коситься на потолок с подозрением, и жизнь в общежитии вошла в привычное русло.

Это было невыносимо скучно.

— Ты опять задумал пакость, — сказал Феликс, заглядывая в комнату. — У тебя лицо такое.

— Какое? — Чонин принял максимально невинный вид.

— Хищное.

— У макнэ не может быть хищного лица.

— У этого макнэ может.

Феликс покачал головой и ушел, оставив дверь открытой.

Чонин повертел в пальцах ручку, посмотрел на пустой блокнот.

В голову лезли мысли. Странные, липкие, от которых хотелось то ли смеяться, то ли провалиться сквозь землю.

Чанбин.

Его реакция на трусы была… неожиданной. Он не просто разозлился. Он растерялся. Смутился. Его уши горели так ярко, что это заметили даже в соседнем крыле. И когда он держал эти черные шелковые трусы двумя пальцами, его взгляд задержался на ткани на секунду дольше, чем требовалось.

Чонин не был дураком.

Он знал, что делает.

И ему хотелось проверить — снова.

—

Магазин нижнего белья находился в торговом центре в пятнадцати минутах ходьбы от общежития.

Чонин зашел туда с таким видом, будто каждый день покупает женские стринги. Продавщица, женщина лет сорока, посмотрела на него с легким удивлением, но профессионально улыбнулась.

— Вам помочь с выбором?

— Да, — Чонин прошелся взглядом по витрине. — Самые яркие. Самые… вызывающие.

— Для подарка?

— Для эксперимента.

Продавщица моргнула, но промолчала.

Через десять минут Чонин вышел из магазина с маленьким пакетом, в котором лежали стринги цвета спелой вишни. Кружево. Атласные ленточки по бокам. Вырез такой глубины, что непонятно, как это вообще держится на теле.

Продавщица сказала, что это бестселлер сезона.

Чонин верил ей на слово.

—

В общежитии никого не было — все разъехались по расписанию: репетиции, запись, фотосессии. Только Чанбин должен был вернуться с тренировки через час.

Чонин действовал быстро.

Стул. Люстра. Тонкий шелк скользнул в пальцах, когда он завязывал ленточки на металлическом креплении. Красный цвет вспыхнул в свете лампы, как сигнальный огонь.

Красиво.

Очень красиво.

Чонин спрыгнул со стула, отошел на пару шагов, полюбовался композицией. Трусы покачивались от сквозняка, отбрасывая алые блики на стены.

Идеально.

Он достал телефон, набрал сообщение в групповой чат:

«Срочная работа. Уезжаю в Японию на съемки для журнала. Вернусь через три дня».

И выключил уведомления.

—

Самолет взлетал в шесть вечера.

Чонин сидел у иллюминатора, смотрел, как Сеул уменьшается, превращается в карту, в точку, в воспоминание. В наушниках играла музыка, но он ее не слышал.

Он думал о Чанбине.

О том, как тот откроет дверь своей комнаты. Как включит свет. Как увидит красные стринги на люстре. Какое у него будет лицо.

Чонин улыбнулся.

Потом перестал улыбаться.

Почему ему вообще так важно это лицо?

—

Чанбин вошел в комнату в семь пятнадцать.

Он устал, хотел есть и мечтал только о душе. Включил свет. Стянул футболку через голову. Поднял глаза.

На люстре висели красные стринги.

Чанбин замер.

Несколько секунд он просто смотрел на них, пытаясь переварить увиденное. Потом его мозг выдал единственно возможную реакцию:

— ЧОНИН, ТВАРЬ!

Крик разнесся по всему этажу.

—

— Что опять? — Феликс влетел в комнату с выражением лица человека, который уже устал удивляться.

— ОН СНОВА! — Чанбин трясущейся рукой указывал на люстру. — КРАСНЫЕ! ЖЕНСКИЕ! СТРИНГИ!

— Ого, — Феликс присмотрелся. — Дорогие, наверное.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЦЕНУ!

— А зря. Выглядят качественно.

Чанбин издал звук, похожий на вой раненого зверя.

—

Сынмин сфотографировал стринги с четырнадцати ракурсов.

Хёнджин заглянул на секунду, хмыкнул и ушел, бормоча что-то о художественной ценности провокации.

Чан, вернувшийся через час, долго смотрел на люстру, потом перевел взгляд на Чанбина.

— Где Чонин?

— В Японии, — убито ответил Чанбин. — На съемках.

— Надолго?

— Три дня.

Чан вздохнул.

— Потерпишь три дня?

— А у меня есть выбор?

— Нет.

Чанбин рухнул на кровать лицом в подушку.

—

В ту ночь он не мог уснуть.

Красные стринги висели над ним, как напоминание. Они мягко покачивались от дыхания вентиляции, и в темноте их цвет казался почти черным, но Чанбин знал — они красные. Яркие. Бесстыдные.

Как их хозяин.

Чанбин перевернулся на спину, уставился в потолок. Трусы колыхнулись, словно дразня.

— Зачем ты это делаешь? — прошептал он в пустоту.

Трусы не ответили.

—

Первый день в Японии прошел в бешеном ритме.

Смена образов, позирование, бесконечные «поверни голову левее», «подними подбородок», «улыбнись естественно». Чонин улыбался так естественно, что у самого скулы сводило.

Вечером он сидел в номере отеля, смотрел на Токио за окном и думал.

Никто ему не написал.

Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка.

Он специально оставил телефон включенным, хотя сделал вид, что отключил уведомления. Каждые пятнадцать минут проверял экран.

Тишина.

Чонин набрал в поиске «Со Чанбин» и уставился на фотографии. Мускулы. Широкая улыбка. Добрые глаза. Он выглядел таким… надежным. Таким теплым.

Чонин захлопнул ноутбук.

Он не знал, что с ним происходит.

—

На второй день Феликс прислал фото.

На снимке был Чанбин, сидящий на кухне с чашкой кофе. Под глазами — черные круги. Взгляд устремлен в никуда.

«Он не спит третьи сутки», — написал Феликс. — «Смотрит на люстру и вздыхает».

Чонин смотрел на фото долго.

Потом удалил переписку и пошел на съемочную площадку.

—

Третий день.

Самолет приземлялся в Сеуле в восемь вечера. Чонин смотрел в иллюминатор на огни родного города и чувствовал, как в животе разрастается тугой узел.

Он вернется в общежитие. Чанбин будет там. И стринги все еще висят на люстре — Чонин проверил по камерам наблюдения, к которым имел доступ (спасибо старым навыкам взлома). Чанбин их не снял.

Почему?

Чонин не знал. Но сердце билось быстрее, чем положено при обычной посадке.

—

В общежитии было тихо.

Чонин открыл дверь своим ключом, прислушался. Голоса доносились из гостиной — Феликс и Хёнджин спорили о новой партии. На кухне гремел посудой Сынмин.

Чанбина не было слышно.

Чонин тихо прошел в коридор, миновал гостиную, свернул к комнате, которую делили Чанбин и Сынмин.

Дверь была приоткрыта.

Он толкнул ее.

Чанбин стоял посреди комнаты, спиной к двери, и смотрел на люстру.

Красные стринги все еще висели там, чуть припорошенные пылью.

— Ты вернулся, — сказал Чанбин, не оборачиваясь.

Голос у него был хриплый, усталый. Чонин никогда не слышал, чтобы Чанбин говорил таким тоном.

— Да, — ответил он. — Вернулся.

Чанбин медленно повернулся.

Под глазами у него залегли глубокие тени. Щетина отросла — обычно он брился каждый день, но сейчас явно пренебрегал этим. Он выглядел… разбитым.

— Зачем? — спросил Чанбин. — Зачем ты это сделал?

Чонин сглотнул.

— Хотел посмотреть на твою реакцию.

— Посмотрел?

— Не совсем. Ты не написал. Не позвонил. Я не знаю, что ты чувствовал.

— А ты хотел знать? — Чанбин шагнул ближе. — Что я чувствовал?

Чонин попятился, но уперся спиной в косяк.

— Я…

— Ты повесил мне на люстру женские стринги, — голос Чанбина дрожал от сдерживаемой ярости. — Красные. Кружевные. И уехал в другую страну. А я три дня не мог спать, потому что эти чертовы трусы висели у меня над головой и напоминали о тебе!

— Напоминали? — эхом отозвался Чонин.

— Да! Каждую секунду! Я смотрел на них и думал: зачем? Почему красные? Почему именно мне? Что ты хочешь этим сказать?

Он схватил Чонина за плечи, прижал к двери.

— Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?

Чонин смотрел в его глаза — карие, почти черные от расширенных зрачков. Он чувствовал его дыхание на своем лице, запах кофе и чего-то родного.

— Я… — начал он.

Чанбин дернулся.

Их губы встретились.

Это не был нежный поцелуй. Это был срыв — долго сдерживаемый, вырвавшийся наружу ураган. Чанбин целовал его жадно, отчаянно, будто пытался выпить всю душу разом.

Чонин замер.

Его мозг, обычно работающий со скоростью процессора, завис намертво. Он не двигался, не дышал, не думал.

Только чувствовал.

Горячие губы. Сильные руки, сжимающие плечи. Сердце Чанбина, колотящееся где-то рядом.

Поцелуй длился секунду. Вечность. Миг.

Чанбин отшатнулся.

Его лицо побелело, потом залилось краской. Он смотрел на Чонина так, будто только что осознал, что натворил.

— Я… — выдохнул он. — Это случайно. Я не…

Чонин медленно поднял руку, коснулся своих губ.

— Случайно? — переспросил он. Голос звучал странно, будто со стороны.

— Да, я просто…

— Это трусы на тебя действуют? — спросил Чонин.

Чанбин замер.

— Что?

— Черные действовали. Красные — тем более. — Чонин смотрел на него в упор. — Может, мне зеленые купить? Или синие? Ты скажи, я подберу под цвет глаз.

— Да при чем тут трусы! — взорвался Чанбин. — При чем тут цвет! Дело не в трусах!

— А в чем?

Чанбин открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— В тебе, — выдавил он. — Дело в тебе, придурок.

Тишина.

В коридоре послышался звон упавшей ложки — кто-то из мемберов подслушивал и не рассчитал силы.

— Во мне, — повторил Чонин.

— Да.

— Что именно во мне?

— Всё! — Чанбин запустил пальцы в волосы. — Твои шутки, твои подколы, твои дурацкие трусы на люстре. Твоя улыбка. Твои глаза. Твоя манера сидеть, поджав ноги. То, как ты говоришь «хён» и смотришь исподлобья.

Он выдохнул.

— Я не могу спать, потому что думаю о тебе. Я не могу есть, потому что на кухне пахнет твоим шампунем. Я ненавижу, когда ты уезжаешь, и ненавижу, когда возвращаешься, потому что снова начинаю хотеть быть рядом.

Чонин смотрел на него.

— Ты влюблен в меня, — сказал он.

Это не было вопросом.

Чанбин закрыл глаза.

— Да, — сказал он. — Влюблен. Идиотски, безнадежно, без вариантов. И я не знаю, что с этим делать.

Он открыл глаза.

— И ты не смейся, ладно? Я серьезно.

Чонин не смеялся.

Он стоял, прижатый к двери, и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, пузырящееся, как газировка.

— Я не смеюсь, — сказал он тихо. — Я просто… не ожидал.

— Чего не ожидал?

— Что ты тоже.

Чанбин замер.

— Тоже — что?

Чонин поднял на него глаза.

— Что трусы, — сказал он. — Я их вешал не чтобы подколоть. Ну, не только. Я хотел, чтобы ты смотрел на них и думал обо мне.

Он сглотнул.

— Потому что я сам думаю о тебе. Постоянно. И не знаю, как сказать.

Чанбин смотрел на него так, будто у него земля уходит из-под ног.

— Ты серьезно?

— А ты думаешь, я каждому на люстру белье вешаю?

— Я не знаю! Ты макнэ! Ты непредсказуем!

— Я никогда никому ничего не вешал, — сказал Чонин. — Только тебе. Дважды.

Чанбин медленно выдохнул.

— Значит, это был… флирт?

— Самый идиотский в мире флирт, да.

— Идиотский, — согласился Чанбин. — Но сработало.

Они смотрели друг на друга.

На люстре тихо покачивались красные стринги.

— И что теперь? — спросил Чонин.

Чанбин провел рукой по лицу.

— Я не знаю. Я никогда… с парнями… и ты макнэ, и группа, и всё так сложно…

— Ты хочешь попробовать? — спросил Чонин.

Чанбин посмотрел на него.

— Да, — сказал он. — Хочу.

—

В гостиной Феликс сидел на полу, закрыв лицо руками.

— Я все слышал, — простонал он. — Я не должен был это слышать. Это нарушение моих прав.

— Ты сам подслушивал, — заметил Хёнджин.

— Я подслушивал скандал, а не признания в любви!

— Разница невелика.

Сынмин методично фотографировал дверь комнаты Чанбина.

— Исторический момент, — прокомментировал он. — Надо запечатлеть.

Чан выглянул из кухни.

— Они там не убили друг друга?

— Пока нет, — ответил Хёнджин. — Но есть вероятность, что скоро начнут целоваться снова.

Чан вздохнул и убрал телефон, по которому уже набирал экстренные контакты.

—

В комнате Чанбина и Чонина повисла тишина.

Они стояли в полуметре друг от друга — уже не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло.

— Трусы снимешь? — спросил Чонин.

— Какие? — Чанбин моргнул.

— С люстры.

Чанбин поднял глаза на красные стринги.

— А… да. Сейчас.

Он пододвинул стул, встал, развязал ленточки. Шелк скользнул в его ладонь.

— Красивые, — сказал он.

— Дорогие.

— Идиот.

— Сам идиот.

Чанбин спрыгнул со стула, сжимая трусы в кулаке.

— Что с ними делать?

— Оставь себе, — пожал плечами Чонин. — На память.

— Я не буду хранить женские стринги на память!

— Почему? Это наши счастливые трусы.

— Они не счастливые, они проблемные.

— Проблемы уже решились. Значит, счастливые.

Чанбин посмотрел на красный комок в своей руке. Посмотрел на Чонина.

— Ты невыносим, — сказал он.

— Знаю.

Чанбин сунул трусы в ящик тумбочки.

— Надеюсь, Сынмин не полезет туда за носками, — пробормотал он.

— Полезет, — уверенно сказал Чонин. — И сфотографирует.

— Я убью вас обоих.

— Не убьешь.

— Убью.

— Не убьешь, — Чонин улыбнулся своей лисьей улыбкой. — Ты же меня любишь.

Чанбин покраснел до корней волос.

— Я передумал, — буркнул он.

— Поздно.

—

Вечером все собрались в гостиной.

Феликс раздавал брауни с таким видом, будто совершает акт милосердия. Сынмин показывал фотографии красных стрингов на люстре, сделанные за три дня. Хёнджин рисовал в блокноте карикатуру на Чанбина с нимбом из трусов.

Минхо и Джисон сидели в углу на диване, наблюдая за происходящим.

— Мы упустили момент, — тихо сказал Минхо. — Когда наша группа превратилась в бразильский сериал.

— Это началось, когда ты принес в общежитие котов, — ответил Джисон.

— Коты тут ни при чем.

— Коты всегда при чем.

Соури, лежащий на коленях у Джисона, довольно зажмурился.

—

Чанбин и Чонин сидели рядом на полу, прислонившись к дивану.

Их плечи соприкасались.

Никто не делал вид, что это случайность.

— Значит, мы теперь… — начал Чанбин.

— Да, — перебил Чонин. — Теперь.

— И что дальше?

— Не знаю. Разберемся.

Чанбин помолчал.

— Я все еще зол на тебя за трусы, — сказал он.

— Врешь.

— Не вру.

— У тебя уши красные.

Чанбин дернулся, потрогал уши.

— Это от жары.

— В общежитии кондиционер.

— Значит, от тебя.

Чонин улыбнулся и ничего не ответил.

—

Ночью, когда все разошлись по комнатам, Чанбин долго лежал в темноте, глядя в потолок.

На люстре больше ничего не висело. Только лампочки и пыль.

— Не спишь? — шепот из соседней кровати.

Сынмин, как назло, сегодня ночевал в комнате.

— Не сплю, — так же тихо ответил Чанбин.

— Думаешь о нем?

— Отстань.

— Не отстану. Я фотограф. Моя работа — замечать детали.

Чанбин перевернулся на бок.

— Я не знаю, что делать, — признался он. — Я никогда не был в таких отношениях. И он макнэ. И мы в группе. И если что-то пойдет не так…

— Не думай об этом, — сказал Сынмин. — Думай о том, что ты чувствуешь сейчас.

— Сейчас я чувствую, что хочу быть рядом с ним.

— Этого достаточно.

Чанбин закрыл глаза.

В隔壁 комнате Чонин лежал на своей кровати и смотрел в потолок.

Феликс уже спал и тихо посапывал.

Чонин улыбался в темноте.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, получится ли у них. Не знал, как отреагируют фанаты, компания, родители.

Но он знал, что красные стринги все еще лежат в ящике Чанбина.

И это было главное.

—

Прошла неделя.

Чанбин перестал вздрагивать при виде люстры. Чонин перестал проверять, снял ли Чанбин трусы (он не снял, они все еще лежали в ящике, завернутые в бумажный пакет).

Они не торопились.

Никаких официальных заявлений, никаких громких признаний. Просто — чаще оказывались рядом. Просто — случайные касания задерживались на секунду дольше. Просто — Чонин перестал пить кофе, потому что Чанбин сказал, что кофе вреден для молодого организма, и начал пить какао.

— Ты меняешься, — заметил Джисон, когда они вдвоем кормили котов в сквере.

— Все меняются, — ответил Чонин.

— Раньше ты бы послал любого, кто сказал бы тебе, что пить.

— Раньше мне не нравился тот, кто это говорил.

Джисон усмехнулся.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал он. — Здесь выдают счастливые трусы.

— Мои красные лучше твоих черных, — парировал Чонин.

— Посмотрим, сколько они продержатся в ящике Чанбина.

— Вечность.

Джисон улыбнулся и погладил Сончжу.

—

Вечером, когда Чонин вернулся в общежитие, Чанбин ждал его у двери.

— Я купил тебе подарок, — сказал он. — В качестве извинения.

— За что?

— За то, что накричал на тебя при первой встрече после возвращения.

— А, это, — Чонин махнул рукой. — Я уже забыл.

— Тем не менее.

Чанбин протянул ему пакет.

Чонин заглянул внутрь.

Там лежали трусы. Черные. Шелковые. С красной строчкой по краю.

Мужские.

— Чтобы ты больше не покупал женские, — сказал Чанбин, глядя в сторону. — И не вешал их на люстру.

Чонин смотрел на подарок.

Потом поднял глаза на Чанбина.

— Ты идиот, — сказал он.

— Знаю.

— Самый большой идиот в мире.

— Знаю.

— Я люблю тебя, — сказал Чонин.

Чанбин замер.

— Что?

— Ничего. Не расслышал.

— Я сказал…

— Я слышал.

Чанбин смотрел на него долго. Очень долго.

Потом улыбнулся — широко, открыто, той улыбкой, от которой у Чонина внутри все переворачивалось.

— Я тебя тоже, — сказал он. — Оказывается.

—

В ту ночь трусы с красной строчкой легли в ящик Чонина.

Рядом с ними — фотография Чанбина, сделанная Сынмином без разрешения, но с большим художественным вкусом.

А на люстре в комнате Чанбина больше никогда ничего не висело.

Но каждый раз, проходя мимо, Чанбин поднимал голову и улыбался.

Воспоминания о красных стрингах грели лучше любого солнца.