Глава 5. Право на тишину

Джисона выписали из больницы на десятый день.

Врач, пожилой бета с усталыми глазами, долго смотрел в карту, потом на Минхо, потом снова в карту.

— Повреждения позвоночника не критические, — сказал он. — Но восстановление займет месяцы. Никаких нагрузок. Никакого стресса. И чтобы я больше не видел здесь огнестрельных ранений.

Минхо кивнул с таким серьезным лицом, будто давал клятву на конституции.

Джисон, сидя на краю кушетки, пытался натянуть носки и тихо ругался сквозь зубы — мышцы спины отказывались слушаться, каждое движение отдавалось тупой болью в позвоночнике.

— Дай сюда, — Минхо опустился на колени, забрал у него носок. — Замри.

— Я сам могу.

— Ты можешь. Но я быстрее.

Джисон смотрел, как осторожно, почти благоговейно Минхо натягивает носок на его ступню, расправляет складки, поправляет край. Как пальцы задерживаются на щиколотке на секунду дольше необходимого.

— Ты меня балуешь, — сказал Джисон.

— Балуйся молча, — ответил Минхо, берясь за второй носок.

Врач кашлянул и деликатно вышел.

—

В пентхаусе пахло мятой и котами.

Соури встретил их у двери, требовательно мяукая и тыкаясь мокрым носом в ноги Джисона. Дори и Дони наблюдали с дивана, лениво щурясь на солнце.

— Соскучился, — сказал Минхо, оттесняя кота. — Не прыгай на него, он еще слабый.

— Я не слабый, — возразил Джисон.

— Ты весишь как котенок. Хуже, чем когда пришел.

— Я всегда мало весил.

— Значит, будем откармливать.

Минхо говорил будничным тоном, но в его голосе звучала сталь. Джисон знал этот тон — спорить бесполезно.

Он позволил усадить себя на диван, укутать пледом, подсунуть под спину подушку. Позволил принести чай, хотя не хотел пить. Позволил открыть окно, потому что Минхо сказал, что воздух спертый.

— Ты меня в слюду закатываешь, — проворчал Джисон, когда Минхо поправил плед в четвертый раз.

— В слюду?

— Чтобы не разбился.

Минхо посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты уже разбился, — сказал он тихо. — Теперь я собираю осколки.

Джисон замолчал.

Минхо сел рядом, взял его руку в свои. Большим пальцем поглаживал костяшки, медленно, ритмично, как успокаивают напуганное животное.

— Я не умею просить помощи, — сказал Джисон в тишину. — Девять лет я только отдавал. Долги. Контракты. Свою жизнь. Я никогда не брал.

— Теперь будешь брать, — ответил Минхо. — Я даю. Твоя задача — принимать.

— Это сложно.

— Я знаю.

Он поднес руку Джисона к губам, поцеловал в основание ладони.

— Но ты научишься.

—

Первые три дня дома Джисон почти не вставал с дивана.

Не потому что не мог — мышцы постепенно возвращали подвижность, боль уходила, заменяясь тупой, ноющей усталостью. Он не вставал, потому что Минхо смотрел на него каждый раз, когда он пытался подняться, и в этом взгляде было столько отчаянного, плохо скрываемого страха, что Джисон сдавался и опускался обратно на подушки.

— Я просто хочу в туалет, — сказал он на третий день.

— Я провожу.

— Минхо, я не инвалид.

— Я знаю. Просто дай мне убедиться, что ты не упадешь.

Джисон посмотрел в его серые глаза и увидел там то, что Минхо никогда не произносил вслух: «Я боюсь, что ты исчезнешь, как только я отвернусь».

— Хорошо, — сказал Джисон. — Проводи.

—

Минхо кормил его с ложечки.

Джисон сначала сопротивлялся — это было унизительно, неправильно, он не ребенок и не беспомощный старик. Но Минхо проявил упрямство, достойное альфы, защищающего свою территорию.

— Открой рот.

— Я сам.

— Ты прольешь на плед.

— Не пролью.

— Прольешь, я стирать буду.

— Я постираю.

— Ты не достанешь до стиральной машины, у тебя спина болит.

— Не болит.

— Врешь.

Джисон открыл рот.

Минхо кормил его супом, вытирал салфеткой подбородок, поправлял плед. Его пальцы касались кожи Джисона с такой осторожностью, будто он боялся причинить боль самому прикосновению.

— У тебя вкусный суп, — сказал Джисон.

— Это куриный бульон. Я просто разогрел.

— Все равно вкусный.

Минхо смотрел на него. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки — не от возраста, от усталости, от постоянного напряжения последних недель.

— Ты ел бы лучше, если бы я готовил хуже? — спросил он.

— Нет. Просто признаю, что ты хорошо готовишь.

— Я знаю, что хорошо готовлю.

— Скромность тебя не украшает.

— Мне не нужна скромность. Мне нужно, чтобы ты ел.

Джисон вздохнул и открыл рот за новой ложкой.

—

На пятый день Минхо принес ноутбук.

— Будем смотреть дорамы, — объявил он.

— Зачем? — Джисон подозрительно сощурился.

— Затем, что тебе нужен отдых. И затем, что я не смотрел ничего, кроме кулинарных шоу, последние три года.

— Ты хочешь смотреть дорамы?

— Я хочу сидеть рядом с тобой под пледом и делать вид, что мне интересно, кто с кем останется в финале.

Джисон моргнул.

— Ты ужасный романтик, — сказал он.

— Я лучший романтик, — возразил Минхо. — Просто мой романтизм заключается в том, чтобы кормить тебя и не давать умереть.

— Это не романтизм. Это инстинкт.

— Инстинкт — это когда я кусаю тебя за шею и метку ставлю. А кормежка — это осознанный выбор.

Джисон покраснел.

Минхо довольно улыбнулся и включил первую серию.

—

Они смотрели дораму о врачах.

Джисон лежал на диване, положив голову на колени Минхо. Коты расположились вокруг: Соури на спинке дивана, Дори в ногах, Дони на груди Джисона, издавая звуки, похожие на работающий мотор.

— Этот актер плохо играет, — комментировал Минхо. — Слишком наигранно.

— Ты слишком придирчив.

— Я танцор. Я вижу фальшивые движения.

— А я вижу, что тебе на самом деле нравится, просто ты не хочешь признавать.

Минхо промолчал.

Через полчаса он всхлипывал над сценой, где главный герой признавался в любви умирающей пациентке.

— Ты плачешь? — Джисон приподнял голову.

— Нет.

— У тебя мокрые глаза.

— Это аллергия.

— На что?

— На котов.

— У тебя три кота.

— Я мученик.

Джисон засмеялся — впервые за долгое время. Смех вышел хриплым, надорванным, но настоящим.

Минхо смотрел на него, и на его губах расцветала улыбка — редкая, осторожная, как первый подснежник.

— Ты красивый, когда смеешься, — сказал он.

Джисон перестал смеяться.

— Ты говоришь это, потому что я лежу у тебя на коленях и не могу сбежать?

— Нет. Я говорю это, потому что ты красивый всегда. Но когда смеешься — особенно.

Тишина повисла между ними, наполненная теплом.

— Я не привык, — сказал Джисон тихо. — К тому, что кто-то говорит мне такие вещи.

— Привыкай.

— Это трудно.

— Я подожду.

Джисон закрыл глаза. Пальцы Минхо перебирали его волосы, массировали кожу головы, спускались к затылку, к шее. Невесомо. Бережно.

— Я не заслуживаю тебя, — прошептал Джисон.

— Тсс, — ответил Минхо. — Спи.

Джисон уснул под звуки дорамы и мурлыканье котов.

—

Хёнджин не спал пятые сутки.

Он сидел в своей студии, окруженный набросками, недописанными нотами, пустыми чашками из-под кофе. На стене напротив висела фотография — Джисон в больничной палате, белый, как простыня, опутанный проводами.

Хёнджин сделал этот снимок сам, когда приходил с остальными. Спрятал в папку, никому не показал. Каждую ночь доставал и смотрел.

Он ненавидел Джисона. Ненавидел за то, что тот сделал с Минхо — влюбил в себя, привязал, заставил страдать. Ненавидел за то, что сам не мог перестать думать о мальчике из художественной школы, который рисовал птиц и исчез.

Но больше всего он ненавидел того, кто стрелял.

Того, кто положил Джисона на асфальт в лужу крови.

Того, кто заставил Минхо рыдать на коленях посреди улицы.

— Я найду тебя, — прошептал Хёнджин в темноту. — Я найду и сотру в порошок.

—

У него были связи.

Не такие, как у Чана — официальные, через разведку и закрытые базы. Другие. Старые, еще с тех времен, когда он учился в художественной школе и общался с детьми из семей, о которых лучше не знать лишнего.

Один звонок. Второй. Третий.

— Заказ на Ли Минхо и Хан Джисона, — сказал голос в трубке. — Конгломерат «Сонгван». Лично глава семейства.

— Имя, — выдохнул Хёнджин.

— Кан Джэвон.

—

Кан Джэвону было шестьдесят три года.

Он построил империю на крови и бетоне. Его строительные компании возводили небоскребы, его связи простирались от Сеула до международных финансовых центров. Он привык, что мир вращается вокруг его желаний.

Он не привык, что кто-то смеет ему перечить.

— J.One вышел из игры, — докладывал помощник. — Синдикат подтвердил: он разорвал контракт в одностороннем порядке.

— И вы позволили? — голос Кана звучал ровно, но пальцы, сжимающие ручку, побелели.

— Он считается неуловимым. Лучший киллер за последние десять лет. Его бывшие работодатели не хотят с ним связываться.

— Тогда наймите других.

— Мы наняли. Две попытки — провал.

— Третья?

— Третья… — помощник замялся. — Третья была успешной, но цель выжила.

— Какая цель?

— Обе. J.One закрыл собой объект. Оба живы.

Кан Джэвон отложил ручку.

— Сколько нужно денег, чтобы это прекратилось?

— Дело не в деньгах. Те, кого мы нанимаем, отказываются работать против J.One. Говорят, у него слишком длинные руки.

— Значит, наймите тех, у кого руки длиннее.

Помощник молчал.

— Что? — рявкнул Кан.

— Таких нет, — тихо сказал помощник. — J.One — легенда. Против него идут только самоубийцы.

Кан Джэвон встал и подошел к окну.

Сеул простирался перед ним — город, который он считал своим. Неоновые огни, башни из стекла и стали, тысячи лиц, ни одного родного.

— Наймите десять человек, — сказал он. — Двадцать. Сто. Мне плевать. Я хочу, чтобы Ли Минхо и Хан Джисон были мертвы к концу месяца.

— Слушаюсь.

Помощник вышел.

Кан Джэвон смотрел на свое отражение в темном стекле. Старик. Уставший. Одинокий.

У него не было семьи. Жена умерла десять лет назад, сын исчез, дочь вышла замуж и уехала в Европу, оборвав все контакты.

Только бизнес. Только власть. Только контроль.

Он не умел проигрывать.

—

Хёнджин сделал заказ через три дня.

У него не было семисот тысяч долларов, как у Кана Джэвона. Но у него было имя его семьи — старой, уважаемой, с корнями, уходящими глубоко в теневую экономику страны.

— Оплата после выполнения, — сказал он. — Полная сумма.

— Объект? — спросил равнодушный голос.

— Кан Джэвон. Глава «Сонгван».

Пауза.

— Сложный заказ. Высокий уровень защиты.

— Я знаю. Вы справитесь?

— Мы справимся с любым заказом, — голос чуть оживился. — Вопрос цены.

— Назовите.

— Миллион.

— Идет.

Хёнджин положил трубку.

Его руки дрожали. Он только что заказал убийство человека. Настоящего, живого, с семьей и бизнесом. Он перешел черту, которую никогда не думал переступать.

Но когда он закрывал глаза, он видел Джисона в больничной палате. Белого, неподвижного, с проводами вместо крови.

И переставал жалеть.

—

Три дня.

За эти три дня Минхо научился распознавать малейшие изменения в состоянии Джисона: когда нужно сменить подушку, когда добавить пледа, когда просто молча сидеть рядом и держать за руку.

Джисон научился принимать.

— Я хочу воды, — говорил он.

И Минхо приносил воду — не слишком холодную, не теплую, ровно такую, как любил Джисон.

— Я хочу есть.

И Минхо готовил — токпокки, суп, рис с овощами. Ставил тарелку на столик, садился рядом и смотрел, пока Джисон ел.

— Я хочу в душ.

Минхо помогал дойти до ванной, проверял температуру воды, оставлял полотенце на виду. Ждал за дверью, готовый войти в любую секунду.

— Ты как наседка, — ворчал Джисон.

— Квох, — отвечал Минхо.

Джисон смеялся. С каждым днем — легче, свободнее.

—

На восьмой день домашнего восстановления Чонин принес брауни.

— Феликс испек, — объявил он, ставя коробку на кухонный стол. — Сказал, что у тебя витаминная недостаточность и шоколад повышает серотонин.

— У меня нормальный серотонин, — возразил Джисон.

— У тебя лицо, как у зомби, — безапелляционно заявил Чонин. — Ешь брауни.

Он уселся на диван рядом с Джисоном, бесцеремонно отодвинув Дони.

— Минхо тебя затискает до смерти, — продолжил он. — Ты как его третья кошка, только без шерсти.

— У меня есть шерсть.

— Не считается.

Чонин помолчал, глядя на экран, где на паузе застыла очередная дорама.

— Он никогда таким не был, — сказал он тихо. — Знаешь? Всегда держал дистанцию. Никого не подпускал. А теперь смотрит на тебя, и у него лицо…

— Какое лицо? — спросил Джисон.

— Как будто он нашел что-то, чего не искал. И боится потерять.

Джисон сжал пальцы на пледе.

— Я не собираюсь теряться, — сказал он.

— Хорошо, — Чонин улыбнулся своей лисьей улыбкой. — А то мне надоест каждый раз перенастраивать систему безопасности под твои ночные вылазки.

Джисон моргнул.

— Ты знал?

— Я все знаю, — Чонин подмигнул. — Я же макнэ. Мы самые опасные.

Он встал, поправил толстовку.

— Береги себя, Сонхва. Или Джисон. Как тебя там.

Он ушел, оставив после себя запах ванили и легкое чувство дежавю.

—

На девятый день Минхо принес новую дораму.

— Историческая, — сказал он. — С мечами.

— Ты хочешь посмотреть на мечи?

— Я хочу посмотреть, как актеры фехтуют. У них плохая техника.

— Ты невыносим.

— Ты меня терпишь.

Джисон вздохнул и подвинулся, освобождая место.

Минхо сел рядом. Его плечо касалось плеча Джисона. Теплое. Надежное.

— Спасибо, — сказал Джисон.

— За что?

— За то, что не дал мне умереть.

Минхо повернул голову.

— Ты сам себя не дал, — сказал он. — Я просто был рядом.

— Ты всегда рядом.

— Всегда.

Экран засветился. Начались титры.

Джисон положил голову на плечо Минхо и закрыл глаза.

—

На десятый день пришли остальные.

Чанбин принес протеин, хотя Джисон не занимался спортом и не планировал. Феликс — новый плед, мягкий, цвета морской волны. Сынмин — фотокнигу, собранную за последние недели: Джисон на репетициях, Джисон с котами, Джисон спящий на диване.

— Ты меня фотографировал? — Джисон пролистывал страницы.

— Ты хороший объект, — невозмутимо ответил Сынмин. — Много эмоций. Интересная пластика.

— Я просто сидел.

— Ты никогда не сидишь просто. Ты всегда настороже. Даже во сне.

Джисон замолчал.

Сынмин убрал камеру.

— Теперь ты другой, — сказал он. — Расслабленнее. Как будто перестал ждать удара в спину.

— Наверное, потому что теперь знаю, кто прикроет, — тихо ответил Джисон.

Сынмин кивнул и сделал еще один кадр.

—

Ночью одиннадцатого дня Джисон проснулся от того, что Минхо не было рядом.

Он сел на кровати, прислушиваясь. Тишина. Только коты сопят в кресле.

Он нашел Минхо на кухне.

Тот стоял у окна, глядя на ночной Сеул. В руке — чашка остывшего чая. Плечи напряжены.

— Не спится? — спросил Джисон.

Минхо обернулся.

— Разбудил тебя? Прости.

— Ты не разбудил. Я почувствовал, что тебя нет.

Джисон подошел ближе, встал рядом.

— Что случилось?

Минхо молчал долго. Потом сказал:

— Я боюсь спать.

— Почему?

— Потому что когда я сплю, ты можешь исчезнуть. Как в прошлый раз. Я закрыл глаза, а ты лежал на асфальте.

Его голос дрогнул.

— Я не могу это забыть. Кровь. Твои глаза. Ты говорил, что любишь меня, а я даже не успел ответить.

Джисон взял его за руку.

— Я знаю, — сказал он. — Я тоже это помню.

— Я не хочу больше так.

— Не будет.

— Ты не можешь обещать.

— Могу.

Джисон повернул Минхо к себе, заглянул в серые глаза.

— Я не исчезну. Я буду здесь. Каждое утро. Каждую ночь. Я обещал остаться, и я останусь.

Минхо смотрел на него.

— Ты устал от меня? — спросил он вдруг. — От моей опеки. От моей тревоги. От того, что я дышу тебе в затылок.

— Нет, — Джисон покачал головой. — Я устал от жизни без тебя. А с тобой — нет.

Минхо выдохнул — долго, прерывисто, будто сбрасывая груз, который нес слишком долго.

— Иди сюда, — сказал он.

Джисон шагнул в его объятия.

—

В ту ночь они уснули вместе, на узком кухонном диване, сплетясь руками и ногами. Коты пришли и устроились сверху, накрывая их живым теплым одеялом.

Впервые за много недель Минхо спал без снов.

—

Кан Джэвон умер в среду, в одиннадцать часов утра.

Он сидел в своем кабинете на сорок седьмом этаже, просматривал контракты. Вошел помощник с кофе. Поставил чашку на стол. Достал пистолет.

Один выстрел.

Пуля вошла точно в висок.

Помощник положил оружие на стол рядом с остывающим кофе, достал из кармана флешку, подключил к компьютеру. Через три минуты все финансовые активы Кана Джэвона были переведены на сорок три анонимных счета.

Помощник вышел, закрыл дверь.

Его никто не остановил.

—

В синдикате обсуждали новый заказ недолго.

— Цель ликвидирована, — доложил координатор. — Заказчик Хван Хёнджин перевел оплату в полном объеме.

— А второй контракт? — спросил старший.

— Контракт на Ли Минхо и Хан Джисона утратил силу. Заказчик мертв, деньги изъяты.

— Решение по исполнителям?

— Отозвать. J.One не трогать.

Пауза.

— Передайте ему: долг погашен. Пусть живет.

—

Хёнджин узнал новость вечером.

Он сидел в своей студии, когда пришло сообщение: «Заказ выполнен. Оплата получена. Объект ликвидирован».

Он смотрел на экран пять минут.

Потом удалил сообщение, стер историю звонков, разобрал телефон на части.

Его руки дрожали.

Он убил человека.

Нет. Он заплатил, чтобы убили человека.

Это было не одно и то же. Или одно и то же. Он не знал.

Он знал только, что угроза для Минхо и Джисона исчезла.

И этого было достаточно.

—

На двенадцатый день Минхо разрешил Джисону выйти на прогулку.

— Только до сквера, — строго сказал он. — Только чтобы покормить котов. И только с провожатым.

— Ты будешь моим провожатым?

— Я всегда твой провожатый.

Они оделись тепло — конец марта выдался ветреным, небо затянуло серой ватой облаков. Джисон все еще двигался медленно, осторожно, но уже без постоянной боли в спине.

Сончжу ждал их у кустов.

Серый котенок вырос. Он уже не был крошечным комком шерсти, а превратился в поджарую, уверенную кошку, которая знала, что у нее есть человек, и этот человек придет.

— Толстеет, — заметил Минхо. — Хорошо кормим.

— Это ты кормишь. Я только смотрю.

— Ты смотришь с одобрением. Это важно.

Джисон улыбнулся, наблюдая, как Сончжу трется о ноги Минхо.

— Можно забрать его домой? — спросил он.

Минхо замер.

— Ты хочешь?

— У нас уже три кота. Четвертый не помешает.

— У нас, — повторил Минхо.

Джисон посмотрел на него.

— Да, — сказал он. — У нас.

Минхо наклонился, подхватил Сончжу на руки. Кошка довольно замурлыкала, утыкаясь носом в его куртку.

— Поехали домой, — сказал Минхо. — Все вместе.

—

Вечером Чан принес новости.

— Заказчик мертв, — сказал он без предисловий. — Контракт на вас аннулирован.

Минхо напрягся.

— Кто?

— Кан Джэвон. Глава «Сонгван».

— Кто его убил?

— Неизвестно. Наемник. Заказчик — тоже неизвестен.

Чан посмотрел на Хёнджина, который сидел в углу гостиной с отсутствующим лицом.

— Но, судя по почерку, работали профессионалы высокого уровня. Дорогой заказ.

Тишина повисла в комнате.

— Значит, все кончено? — спросил Феликс.

— Да, — ответил Чан. — Все кончено.

Джисон смотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали.

Минхо взял его ладонь в свою.

— Ты слышал? — тихо сказал он. — Мы свободны.

— Да, — ответил Джисон. — Слышал.

Он не знал, что чувствовать. Девять лет он жил по правилу «убей или умри». Девять лет он не позволял себе верить в завтрашний день.

А теперь завтрашний день был.

Без контрактов. Без угроз. Без тени, нависшей над любимым человеком.

— Я не привык к свободе, — сказал он.

— Привыкнешь, — ответил Минхо. — Я помогу.

—

Ночью они лежали в темноте, слушая, как Сончжу обживается на новом месте. Кошка исследовала каждый угол, обнюхала Дори и Дони, оценила Соури и теперь сидела на подоконнике, глядя на неоновые огни Сеула.

— Хёнджин, — сказал вдруг Джисон.

— Что?

— Это он заказал убийство.

Минхо повернул голову.

— Ты знал?

— Догадался.

— И ничего не сказал?

— Он хотел защитить тебя, — Джисон смотрел в потолок. — Я не имел права отнимать у него этот выбор.

Минхо молчал.

— Он чувствует вину, — продолжил Джисон. — Не за заказчика. За то, что наговорил мне тогда, на парковке. За то, что ударил. За то, что ревновал.

— Он не должен винить себя.

— Знаю. Но он будет.

Минхо вздохнул.

— Поговорю с ним завтра.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ему нужно время. И потому что… — Джисон помолчал. — Потому что я его понимаю. Я тоже ненавидел себя, когда думал, что ты принадлежишь кому-то другому.

Минхо придвинулся ближе, обнял, прижал к груди.

— Я никому не принадлежу, — сказал он в макушку Джисона. — Только себе. И тебе.

— Я знаю.

— Значит, все в порядке.

— Да, — Джисон закрыл глаза. — Все в порядке.

—

Прошло три недели.

Джисон восстановился настолько, что мог выходить на легкие прогулки без сопровождения. Он больше не проверял замки по три раза на ночь. Пистолет лежал в сейфе, разобранный, с вынутой обоймой.

Минхо вернулся к репетициям. Джисон иногда приходил в студию, сидел в углу, смотрел, как танцует его альфа, и думал о том, как странно устроена жизнь.

Девять лет он убивал.

А теперь он просто жил.

— У тебя снова лицо, — сказал Феликс, подсаживаясь рядом.

— Какое лицо?

— Влюбленное. Счастливое. Дурацкое.

— У меня всегда такое лицо.

— Нет, — Феликс улыбнулся. — Раньше ты смотрел на Минхо как на цель. Потом — как на спасательный круг. А теперь — как на дом.

Джисон промолчал.

Феликс похлопал его по плечу и ушел репетировать.

—

Вечером они с Минхо снова смотрели дораму.

Историческую. С мечами. Минхо критиковал технику фехтования, Джисон закатывал глаза и подкладывал себе еще подушку.

— У этого актера неправильный хват, — говорил Минхо. — Он держит меч как ложку.

— Ты держишь ложку как меч.

— Потому что я профессионал.

— Ты танцор.

— Танцор с мечом — тоже танцор.

Джисон засмеялся.

Минхо смотрел на него и не мог насмотреться.

— Что? — спросил Джисон.

— Ничего. Просто любуюсь.

— Ты жуткий.

— Ты меня выбрал.

— Я ошибался.

— Поздно, — Минхо взял его за руку. — Я уже привык.

Джисон улыбнулся.

На экране герои наконец признались друг другу в любви под проливным дождем.

— Сентиментально, — прокомментировал Минхо.

— Тебе нравится.

— Мне нравится сидеть здесь.

— С кем?

— С тобой.

Джисон придвинулся ближе.

За окном шумел Сеул. Коты мурлыкали. В дораме шел дождь.

— Знаешь, — сказал Джисон, — я никогда не думал, что буду смотреть дорамы по вечерам. Думал, что умру молодым.

— А теперь?

— Теперь думаю, что состарюсь с тобой.

Минхо сжал его руку.

— Хороший план, — сказал он.

— Лучший.

Титры поплыли по экрану.

— Следующую серию завтра? — спросил Джисон.

— Завтра, — согласился Минхо. — У нас еще много времени.