Глава 4. Цена выбора

Две недели после второго покушения растянулись в бесконечность.

Джисон перестал считать дни — только ночи, когда Минхо засыпал у него на плече, и утра, когда приходилось снова надевать маску. Пятнадцать ночей. Пятнадцать рассветов. Пятнадцать раз он провожал Минхо на репетиции и встречал у выхода из студии, сканируя каждый проулок, каждое окно, каждую тень.

Он почти не спал.

Организм работал на пределе: зрение обострилось до боли, слух улавливал дыхание котов за стеной, пальцы постоянно сжимались в кулаки, готовые в любой момент выхватить оружие. Блокаторы он больше не колол — какой смысл прятать запах, когда все вокруг уже знают, кто он? Омега без защиты, без стаи, без права на слабость.

Железа за ухом пульсировала постоянно, горячая, воспаленная, но Джисон не обращал внимания. Боль была привычной. Боль была единственной константой в его жизни.

— Ты выглядишь как ходячий труп, — сказал Феликс в среду, ставя перед ним тарелку с супом. — Ешь. Минхо сказал, чтобы я проследил.

— Минхо слишком много говорит, — проворчал Джисон, но ложку взял.

Феликс сел напротив, подперев щеку рукой. Его веснушки в утреннем свете напоминали россыпь звезд.

— Он за тебя волнуется, — сказал Феликс тихо. — Мы все волнуемся. Ты как натянутая струна. Чуть что — лопнешь.

— Я в порядке.

— Ты врешь.

Джисон промолчал, размешивая суп.

— Знаешь, — продолжил Феликс, — я никогда не видел Минхо таким. Он всегда был закрытым, держал всех на расстоянии. А сейчас… он смотрит на тебя, и у него лицо меняется. Как будто он нашел что-то, что искал всю жизнь.

Джисон замер с ложкой у рта.

— И он перестал просыпаться по ночам, — добавил Феликс. — Раньше он каждую ночь вставал, пил воду, сидел в темноте. А теперь спит. Потому что ты рядом.

Горло сжалось. Джисон опустил ложку.

— Я не заслуживаю, — сказал он тихо.

— Это не тебе решать, — ответил Феликс. — Это ему решать.

Он встал, улыбнулся своей солнечной улыбкой и ушел, оставив Джисона одного с остывающим супом и мыслями, которые жгли больнее каленого железа.

—

В четверг Минхо задержался в студии до полуночи.

Джисон ждал в коридоре, прислонившись спиной к стене. В здании было тихо — только гул кондиционеров и редкие шаги охраны. Он проверил пистолет три раза. Посчитал плитки на полу. Вспомнил все выходы.

Минхо вышел в двенадцать пятнадцать, устало потирая шею.

— Ты не обязан ждать, — сказал он, подходя ближе.

— Знаю.

— Почему ждешь?

Джисон посмотрел на него. В полумраке коридора лицо Минхо казалось высеченным из мрамора — острые скулы, четкая линия челюсти, тени под глазами. Красивое лицо. Лицо, ради которого стоило умирать.

— Потому что хочу быть уверен, что ты дойдешь до дома, — ответил Джисон.

Минхо чуть склонил голову.

— Ты всегда хочешь быть уверен.

— Всегда.

— Это утомительно.

— Это необходимо.

Минхо шагнул ближе. Между ними оставалось меньше полуметра — расстояние вытянутой руки, расстояние удара, расстояние поцелуя.

— А чего хочешь ты? — спросил Минхо тихо. — Не для меня. Для себя.

Джисон смотрел в его серые глаза и чувствовал, как рушатся последние барьеры.

— Я хочу, — сказал он медленно, — чтобы ты перестал задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

— У тебя есть ответы. Ты просто боишься их произнести.

— Боюсь.

— Чего?

Джисон выдохнул.

— Что если я скажу это вслух, оно станет настоящим. А настоящее можно потерять.

Минхо молчал долго. Потом поднял руку и осторожно, почти невесомо, поправил челку, упавшую Джисону на глаза.

— Ты уже здесь, — сказал он. — Ты уже настоящее. И я все равно могу тебя потерять — в любой момент, по любой причине. Но я не перестану выбирать тебя из-за страха.

Его пальцы задержались на виске Джисона, там, где под кожей пульсировала железа.

— И ты не переставай, — шепнул Минхо. — Просто будь.

Джисон закрыл глаза.

Минхо поцеловал его.

Это был не тот поцелуй, что в пентхаусе три недели назад — жадный, голодный, на грани отчаяния. Этот был медленным. Тягучим. Минхо целовал так, будто изучал его губы на вкус, запоминал, вплетал в собственную ДНК.

Джисон позволил себе утонуть.

Он забыл о пистолете под курткой, о тенях за спиной, о пуле с инициалами в обойме. Осталось только тепло ладоней Минхо на его затылке, только запах мяты, только биение двух сердец в унисон.

— Идем домой, — выдохнул Минхо в его губы.

— Идем, — ответил Джисон.

—

В пятницу вечером они впервые занимались любовью.

Не потому что Джисон перестал бояться. Не потому что угрозы исчезли. А потому что ждать дальше было невозможно — время утекало сквозь пальцы быстрее, чем они успевали его ловить.

Минхо был осторожен до нежности, хотя Джисон видел, как тяжело ему сдерживать альфа-инстинкты. Зрачки расширены почти до черноты, дыхание сбито, пальцы дрожат на его коже.

— Не надо быть аккуратным, — прошептал Джисон. — Я не сломаюсь.

— Ты уже сломан, — ответил Минхо, целуя шрамы на его запястье. — Но не мной. И я не хочу делать хуже.

— Ты делаешь лучше. Ты единственный, кто делал лучше.

Минхо прижался лбом к его лбу. Глаза в глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я не знаю, когда это началось. Может, в ту секунду, когда ты впервые вошел в студию и я забыл, о чем говорил по телефону. Может, когда ты кормил котенка в сквере. Может, когда выстрелил в того, кто целился в меня. Но я люблю тебя, Хан Джисон. И если это ошибка — я готов за нее умереть.

Джисон смотрел на него и чувствовал, как по щекам текут слезы.

— Не умирай, — сказал он. — Пожалуйста. Только не ты.

— Тогда останься.

— Я останусь.

Их тела сплелись в темноте, и Джисон впервые за девять лет позволил себе быть не оружием, не призраком, не тенью. Просто человеком. Просто омегой, который наконец нашел своего альфу.

—

Утром субботы в дверь пентхауса постучали.

Джисон открыл, уже держа пальцы на рукоятке пистолета за поясом.

На пороге стоял Хёнджин.

— Надо поговорить, — сказал он. Взгляд у него был тяжелый, металлический, без привычной творческой рассеянности. — Наедине.

Минхо вышел из спальни, услышав голос.

— Что случилось? — спросил он, переводя взгляд с Хёнджина на Джисона.

— Личное, — ответил Хёнджин, не сводя глаз с Джисона. — Я ненадолго.

Минхо колебался. Его челюсть напряглась, пальцы сжались в кулаки.

— Все в порядке, — сказал Джисон. — Я скоро вернусь.

Он вышел в коридор, прикрыв дверь.

—

Они спустились на парковку. Пустое бетонное пространство, пахнущее бензином и сыростью. Идеальное место для разговора, который может закончиться кровью.

— Ты трахаешься с ним, — сказал Хёнджин. Не спросил. Констатировал.

Джисон промолчал.

— Я знал тебя, когда ты был другим, — продолжил Хёнджин. Его голос звенел от сдерживаемой ярости. — В художественной школе. Ты сидел в углу и рисовал птиц. Никогда не разговаривал. Смотрел в окно. А потом исчез. Я думал, ты умер.

— Я почти умер, — тихо сказал Джисон. — Несколько раз.

— И теперь ты появился, чтобы убить его? Или чтобы трахнуть? Я не понимаю.

— Я появился, чтобы защитить.

— Защитить? — Хёнджин усмехнулся. — Ты принес смерть в его дом. Ты принес пули в его жизнь. До тебя никто не пытался его убить. А теперь — два покушения за месяц. И ты говоришь о защите?

Джисон сжал челюсть.

— Это не я.

— Откуда мне знать? — Хёнджин шагнул ближе. — Ты лгал всем. Поддельные документы. Фальшивое имя. Ты профессиональный убийца, Джисон. Убийца. И ты хочешь, чтобы я поверил, что перековался за месяц?

— Я не прошу тебя верить.

— А его? — Хёнджин почти кричал. — Ты не просишь его верить? Или он уже настолько ослеплен, что готов трахаться с киллером, лишь бы не быть одному?

Джисон ударил первым.

Кулак врезался в скулу Хёнджина с глухим звуком. Голова альфы дернулась, но он устоял — и ответил мгновенно, с силой, которой Джисон от него не ожидал.

Они сцепились на холодном бетоне.

Хёнджин дрался грязно, без правил — бил локтями, коленями, пытался зайти со спины. Джисон уворачивался, блокировал, наносил ответные удары, стараясь не причинять серьезного вреда. Он не хотел убивать. Не хотел калечить.

— Ты не достоин его! — выдохнул Хёнджин, прижимая его к колонне. — Ты сломанный, грязный, опасный. Он заслуживает кого-то, кто не принесет ему боль!

— Я знаю! — крикнул Джисон, отбрасывая его. — Я знаю, что не достоин! Но я не могу уйти! Я пробовал! Я не могу!

Он стоял, тяжело дыша, разбитой губой, ссадиной на скуле. Кровь капала на бетон.

— Я не могу без него, — сказал он тихо. — Понимаешь? Я пытался уйти. Двадцать семь дней я искал момент, чтобы нажать на курок. И каждый раз видел его лицо. Каждый раз не мог.

Хёнджин смотрел на него. Его грудь вздымалась, кулаки все еще были сжаты.

— Почему ты не сказал ему правду с самого начала?

— Пытался. Не получилось.

— А сейчас?

— Он знает. Всё знает. И все равно… — Джисон сглотнул. — Все равно выбрал меня.

Тишина повисла между ними, тяжелая, как свинец.

Хёнджин опустил руки.

— Если ты сделаешь ему больно, — сказал он устало, — я убью тебя. Это не угроза. Это обещание.

— Я знаю, — кивнул Джисон. — Я бы сам себя убил.

Хёнджин развернулся и пошел к лифту. На полпути остановился.

— У тебя кровь, — бросил он через плечо. — Обработай, пока Минхо не увидел.

Он ушел.

Джисон остался один на пустой парковке, утирая кровь рукавом.

—

Минхо ждал у двери.

— Что случилось? — спросил он, увидев разбитое лицо Джисона.

— Ничего. Просто поговорили.

— С кем?

— С Хёнджином.

Минхо напрягся.

— О чем?

— О тебе, — Джисон прошел в ванную, открыл аптечку. — Он волнуется.

— Он ударил тебя?

— Я ударил первым.

Минхо вошел следом, отобрал у него вату и перекись.

— Сядь, — приказал он. — Сам ты только хуже сделаешь.

Джисон сел на край ванны. Минхо обрабатывал ссадину на его скуле — осторожно, сосредоточенно, как самую важную работу в своей жизни.

— Он ревнует, — сказал вдруг Джисон.

Минхо замер.

— Что?

— Хёнджин. Он ревнует тебя ко мне.

Минхо промолчал, продолжая обрабатывать рану.

— Ты знал? — спросил Джисон.

— Догадывался.

— И ничего не говорил?

— А что говорить? — Минхо посмотрел ему в глаза. — Я не могу заставить кого-то перестать чувствовать. Я могу только выбирать сам.

Он приклеил пластырь.

— Я выбрал тебя, — сказал он. — И не жалею.

—

В воскресенье утром Джисон нашел под дверью очередной конверт.

Внутри была фотография.

Минхо выходит из студии. Крупным планом. Четко. С подписью внизу: «Следующий выстрел не промахнется».

Джисон сжег фотографию над раковиной, глядя, как сворачивается уголок, как чернеет лицо любимого.

— Ты опять жжешь бумагу, — голос Минхо раздался за спиной.

Джисон вздрогнул.

— Просто старые чеки.

Минхо подошел ближе. Посмотрел на пепел в раковине, на воду, смывающую черные хлопья.

— Ты плохо врешь, — сказал он.

— Я хорошо вру. Просто тебя сложно обмануть.

Минхо взял его за руку, переплел пальцы.

— Не обманывай меня, — попросил он. — Пожалуйста. Я справлюсь с любой правдой. Но с ложью — нет.

Джисон смотрел на их переплетенные пальцы.

— Обещай, — сказал Минхо. — Больше никакой лжи.

— Обещаю, — выдохнул Джисон.

Он не сказал ему про пулю в обойме. Про угрозы, которые приходили каждый день. Про то, что следующее покушение может быть последним.

Но он обещал больше не лгать.

Значит, это было не ложью. Просто неполной правдой.

—

В понедельник усталость навалилась внезапно, как обвал.

Джисон не спал четверо суток. Организм, привыкший к нагрузкам, начал сдавать позиции: руки дрожали, перед глазами плыли черные точки, каждый звук отдавался в висках острой болью.

— Ты зеленый, — сказал Чанбин, проходя мимо. — Иди поспи.

— Потом.

— Сейчас.

— Не могу.

Чанбин вздохнул и пошел к Минхо.

Через пять минут Минхо стоял перед Джисоном, скрестив руки на груди.

— Ты уходишь, — сказал он. — В общежитие. Спать.

— Я не…

— Это не просьба.

Джисон посмотрел на него. Темные круги под глазами Минхо были такими же глубокими, как у него самого. Но во взгляде читалась сталь.

— Хорошо, — сдался Джисон. — Несколько часов.

— Восемь часов. Или я привяжу тебя к кровати.

— Звучит соблазнительно.

Минхо не улыбнулся. Он взял лицо Джисона в ладони.

— Ты нужен мне живым, — сказал он тихо. — Не функционирующим. Живым.

Джисон кивнул.

—

В общежитии было тихо.

Джисон лежал на кровати Минхо — той самой, где они спали вдвоем, — и смотрел в потолок. Коты пришли, устроились у ног. Соури мурлыкал, как маленький мотор.

Закрыть глаза. Открыть. Снова закрыть.

Тишина давила.

Мысли роились, не давая уснуть. Угрозы. Выстрелы. Кровь на бетоне парковки. Хёнджин, кричащий «ты не достоин». Фотография Минхо, сгорающая в раковине.

«Следующий выстрел не промахнется».

Джисон сел на кровати.

В комнате было душно. Воздух застыл, как желе. Стены приближались, давили на грудную клетку, не давали дышать.

Ему нужно было на улицу.

Он натянул куртку, сунул ноги в кроссовки, спустился в лифте. Охрана на входе узнала его, кивнула. Джисон вышел на улицу, не глядя по сторонам.

Было восемь вечера.

Сеул горел неоном. Люди спешили по своим делам, машины неслись по мокрому асфальту — прошел дождь, воздух пах озоном и выхлопами. Джисон шел быстро, почти бежал, пытаясь выветрить из легких страх, усталость, отчаяние.

Он не смотрел на светофор.

—

Удар был чудовищным.

Звук — мокрый, тяжелый, с хрустом костей и визгом тормозов. Тело подбросило вверх, перевернуло в воздухе, швырнуло на асфальт. Боль прошила позвоночник, взорвалась в затылке, разлилась по венам расплавленным свинцом.

Джисон лежал на мокрой дороге и смотрел в темнеющее небо.

Над ним склонилось лицо.

— Джисон! Джисон, смотри на меня! Не закрывай глаза!

Минхо.

Минхо был здесь. Откуда? Джисон не понимал. Он чувствовал только запах мяты, пробивающийся сквозь запах крови и бензина, и тепло ладоней, прижатых к его груди.

— Скорая едет, слышишь? Ты слышишь меня? — голос Минхо срывался, дрожал, ломался. — Не смей закрывать глаза!

Джисон попытался улыбнуться. Губы не слушались.

— Ты… привязал бы… — прошептал он. — К кровати…

— Заткнись, — Минхо почти рыдал. — Заткнись, дурак. Ты обещал остаться. Ты обещал!

— Я помню…

Боль накатывала волнами. Джисон чувствовал, как уходит тепло, как немеют пальцы, как мир сужается до одного лица над ним.

— Минхо, — выдохнул он. — Я…

— Не говори ничего. Просто держись.

— Я люблю тебя.

Три слова. Тихие, хриплые, с кровью на губах.

Минхо замер.

— Я люблю тебя, — повторил Джисон. — Прости, что не сказал раньше. Прости, что впутал тебя в это. Прости…

— Замолчи. Ты скажешь мне это сам. Тысячу раз. Каждый день. Всю жизнь. — Минхо сжимал его руки, не замечая, что сам плачет. — Ты не умрешь. Ты не имеешь права.

Где-то далеко выла сирена.

Джисон чувствовал, как проваливается в темноту. Тепло уходило, звуки становились ватными.

И вдруг — резкий хлопок.

Выстрел.

Минхо дернулся, но не отстранился. Его глаза расширились.

Вторая пуля.

Джисон не думал.

Тело сработало быстрее сознания — рывок, разворот, он накрыл собой Минхо, принимая удар в спину.

Третья пуля вошла между лопаток.

Боль была короткой. Ослепительной. Исчезающей.

— Джисон! НЕТ!

Голос Минхо доносился откуда-то издалека, сквозь толщу воды, сквозь годы, сквозь все лжи и недомолвки.

Джисон лежал на нем, чувствуя, как кровь заливает лицо Минхо, капает на асфальт, смешивается с дождевой водой.

— Ты… в порядке? — прошептал он.

— Ты идиот! Ты идиот! — Минхо пытался зажать раны, но кровь текла сквозь пальцы. — Зачем? Зачем ты это сделал?!

Джисон улыбнулся.

— Потому что… ты выбрал меня, — выдохнул он. — Теперь… я выбираю тебя.

Мир мерк.

Последнее, что он увидел — серые глаза Минхо, полные слез, и небо над ними, черное, беззвездное, бесконечное.

—

— Не уходи, — шептал Минхо, прижимая его к себе. — Не уходи, пожалуйста. Ты обещал. Ты обещал остаться.

Джисон не отвечал.

Его глаза были открыты, но смотрели сквозь.

Вокруг собирались люди. Кто-то кричал, кто-то звонил в полицию, кто-то пытался оттащить Минхо от тела. Он не отпускал. Вцепился пальцами в мокрую куртку, в холодную кожу, в лицо, которое уже не улыбнется.

— Не уходи, — повторял он снова и снова, как молитву. — Не уходи, не уходи, не уходи…

—

Подъехала скорая.

Врачи оттащили Минхо силой. Он сопротивлялся, бился, кричал — альфа, потерявший своего омегу, не контролировал себя. Его держали втроем, пока санитары грузили тело на носилки.

— Он дышит? — заорал Минхо. — СКАЖИТЕ, ОН ДЫШИТ?!

Врач покачал головой.

—

Чан приехал через десять минут.

Он нашел Минхо на асфальте — скорченного, с окровавленными руками, с пустыми глазами. Рядом валялся пистолет Джисона, выпавший из кобуры. Пуля с инициалами «J.O» блестела в свете фонарей.

— Минхо, — Чан опустился рядом. — Минхо, посмотри на меня.

— Он умер, — сказал Минхо. Голос был чужим, механическим. — Он закрыл меня собой. Он сказал, что любит меня. И умер.

Чан сжал его плечо.

— Нам нужно ехать в больницу.

— Зачем? Он же умер.

— Есть шанс. Маленький. Но есть.

Минхо поднял голову.

В его глазах зажглась искра — безумная, отчаянная, последняя.

—

В машине он сидел молча, сжимая в кулаке пулю с инициалами «J.O». Кровь Джисона засохла у него под ногтями, на лице, на одежде.

— Кто это был? — спросил Чан, не глядя на него.

— Не знаю.

— Найду.

Минхо посмотрел в окно.

— Не надо, — сказал он тихо. — Джисон не хотел бы.

— А ты?

— А я хочу только одного, — Минхо сжал пулю так, что она врезалась в ладонь. — Чтобы он открыл глаза.

—

В больнице было бело и стерильно.

Минхо сидел в коридоре, сжимая в руках куртку Джисона — ту, что сняли с него в приемном покое. Она пахла кофе и мятой. Пахала им.

Реанимация длилась шесть часов.

На седьмом часе вышел врач.

— Кровопотеря критическая, — сказал он устало. — Пуля задела позвоночник. Мы сделали все, что могли.

— Он жив? — спросил Минхо.

— Жив. Но состояние крайне тяжелое. Ближайшие сутки — решающие.

Минхо кивнул.

Ему позволили зайти на десять минут.

Джисон лежал на койке, опутанный проводами. Лицо белое, как простыня. Губы синие. Вокруг рта — следы крови, которую стерли, но не до конца.

Минхо сел рядом, взял его руку.

— Ты обещал остаться, — сказал он. — Ты не имеешь права нарушать обещания.

Джисон молчал.

— Я не прощу тебя, если ты умрешь, — продолжал Минхо. — Слышишь? Никогда не прощу. Буду злиться всю оставшуюся жизнь. Даже если она будет длиться сто лет.

Тишина.

— Поэтому лучше оставайся, — его голос дрогнул. — Пожалуйста.

Писк кардиомонитора не менялся.

Минхо наклонился, прижался губами к холодному лбу.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Я только начал тебя любить. Ты не можешь уйти сейчас.

За окном занимался рассвет.

—

Утром пришли остальные.

Феликс сидел в углу и плакал, закрыв лицо руками. Чанбин стоял у стены, сжимая кулаки. Сынмин молча фотографировал пустоту. Чонин смотрел в пол, и его лисья улыбка исчезла без следа.

Хёнджин не пришел.

—

Три дня.

Три дня Минхо не отходил от реанимации. Ему приносили еду — он не ел. Предлагали поспать — он отказывался. Он сидел в кресле у двери, сжимая в руке куртку Джисона, и ждал.

На четвертый день врач сказал:

— Кризис миновал. Он будет жить.

Минхо закрыл глаза.

—

Джисон открыл глаза на пятый день.

Сначала он смотрел в потолок — такой же белый, как в пентхаусе, но чужой, больничный, без котов. Потом перевел взгляд вбок.

Минхо спал в кресле, сжавшись в комок. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные тени. Он не брился несколько дней, и щетина делала его старше, жестче.

— Минхо, — прошептал Джисон. Голос прозвучал как скрип ржавых петель.

Минхо открыл глаза мгновенно — будто и не спал.

— Ты… — он не договорил.

Джисон слабо улыбнулся.

— Я же обещал… остаться.

Минхо схватил его руку, прижал к своей щеке. По его лицу текли слезы, и он даже не пытался их скрывать.

— Дурак, — выдохнул он. — Самый большой дурак в мире.

— Твой дурак, — прошептал Джисон.

— Мой, — кивнул Минхо. — Только мой.

Он поцеловал его пальцы — один за другим, как перебирает четки.

— Больше никогда, — сказал он. — Никогда не смей так делать.

— Не смогу, — ответил Джисон. — Обещаю.

За окном светило солнце.

Жизнь продолжалась.

—

Но тени не исчезли.

В палату вошел Чан. В руках он держал планшет с фотографией.

— Мы нашли стрелка, — сказал он. — Но это не главное. Заказчик активировал новый контракт. На вас обоих.

Минхо не обернулся.

— Пусть приходят, — сказал он тихо. — Мы готовы.

Джисон сжал его руку.

Впервые за девять лет он не боялся будущего.

Потому что будущее было здесь — в тепле ладони, в запахе мяты, в серых глазах, смотревших на него с такой нежностью, что перехватывало дыхание.

— Мы справимся, — сказал Джисон.

— Знаю, — ответил Минхо. — Ты же со мной.

— Всегда.

Это было обещание.

Обещание, которое он сдержит.