Глава 3. Чужая тень

Первые две недели Джисон просыпался в три часа ночи и смотрел в потолок.

Потолок в пентхаусе Минхо был белым, ровным, без единой трещины. Джисон лежал на спине, боялся дышать слишком громко и слушал, как за стеной тихо мурлычут коты. Соури иногда приходил и сворачивался клубком у него в ногах, тяжелый и теплый, как грелка.

Рядом спал Минхо.

Джисон не привык спать рядом с кем-то. Девять лет одиночества — даже в синдикате у него никогда не было напарника, только сменные контакты, только временные точки встречи, только тела, которые исчезали до рассвета. Никто не оставался. Он сам ни с кем не оставался.

А теперь рядом дышал альфа, пахнущий мятой, и его рука во сне лежала на подушке, раскрытая ладонью вверх — жест уязвимости, на который Джисон не мог смотреть без спазма в горле.

На пятнадцатый день он впервые уснул до рассвета.

—

Быт встраивался в него медленно, как заноза, которую организм наконец перестал отторгать.

Джисон научился не вздрагивать, когда Чанбин хлопал его по плечу. Перестал сканировать помещение на предмет путей отступления каждый раз, когда входил в студию. Почти привык к тому, что Феликс ставит перед ним тарелку с едой и следит, пока он не съест хотя бы половину.

— У тебя щеки впали, — говорил Феликс с укором. — Минхо переживает.

— Минхо не умеет переживать, — отвечал Джисон.

— Минхо умеет все. Просто не показывает.

Феликс улыбался своей солнечной улыбкой и пододвигал тарелку ближе.

Джисон ел.

—

Он все еще держал оружие под подушкой.

Минхо ни разу не спросил об этом. Просто ложился рядом, клал голову на плечо Джисона и закрывал глаза, будто пистолет в десяти сантиметрах от его виска был самой естественной вещью в мире.

— Ты не боишься? — спросил Джисон однажды ночью.

— Чего?

— Что я могу выстрелить.

Минхо открыл глаза. В темноте они казались черными, без зрачков, без дна.

— Ты не выстрелишь, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты каждое утро проверяешь предохранитель и убираешь пистолет дальше в изголовье. Чтобы я случайно не коснулся.

Джисон замолчал.

— Я все вижу, — сказал Минхо тихо. — Я просто не говорю.

Он снова закрыл глаза и уснул.

Джисон лежал без сна до самого утра, чувствуя, как под ребрами разрастается что-то одновременно болезненное и сладкое.

—

Чан позвал его на разговор на восемнадцатый день.

Они сидели в малой студии, где пахло пылью и старыми нотами. Чан закрыл дверь, жестом предложил сесть, сам остался стоять у окна.

— Я знаю, кто ты, — сказал он без предисловий.

Джисон не дернулся.

— Минхо сказал.

— Минхо ничего не сказал. Я знал с самого начала.

Чан обернулся. В его взгляде не было враждебности — только усталость человека, который слишком долго несет ответственность за чужие жизни.

— У меня доступ к базам Интерпола, — продолжил он. — И к некоторым закрытым архивам, о которых тебе лучше не знать. Твоя легенда держалась бы месяц, может, два. Но ты продержался меньше недели.

— Почему ты меня не сдал?

Чан посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что Минхо впервые за пять лет посмотрел на живого человека так, будто тот стоит того, чтобы жить.

Джисон сжал пальцы на коленях.

— Я все еще могу быть опасен.

— Ты опасен, — согласился Чан. — Но не для него. Для тех, кто придет за ним.

Он сел напротив, положил локти на стол.

— Ты вышел из синдиката?

— Да.

— Они это так не оставят.

— Я знаю.

— Минхо знает?

Джисон покачал головой.

Чан вздохнул.

— Тогда решай сам. Но помни: если с ним что-то случится, я найду тебя. Даже если ты будешь на другой стороне планеты. Даже если придется доставать тебя из-под земли.

Джисон посмотрел ему в глаза.

— Если с ним что-то случится, — сказал он тихо, — меня не нужно будет искать. Я буду уже там.

Чан кивнул.

Разговор был окончен.

—

На двадцать третий день Джисон впервые почувствовал себя почти нормальным.

Утром он сходил в магазин за продуктами — сам, без списка, просто купил то, что любил в детстве. Рыбные котлеты. Рис. Кимчи, которое Минхо ненавидел, но молча ел, потому что Джисон приготовил.

Днем он сидел в студии, слушал, как Чонин спорит с Хёнджином о партии в новой песне, и даже не вздрагивал, когда макнэ подсел к нему с вопросом о настройках пульта.

— Ты какой-то спокойный сегодня, — заметил Чонин, косясь на него хитрым лисьим взглядом. — Выспался?

— Выспался, — ответил Джисон.

— И поел?

— И поел.

— И Минхо рядом?

Джисон промолчал.

Чонин довольно улыбнулся и ушел, насвистывая.

—

Вечером они с Минхо снова поехали кормить котов.

Серый котенок — они назвали его Сончжу — теперь встречал их у кустов, требовательно мяукая и путаясь под ногами. Он больше не боялся. Он терся о штанины Джисона, лез в пакет с кормом и смотрел на Минхо с выражением «ты здесь чужой, а это мой человек».

— Он тебя выбрал, — сказал Минхо. — Я же говорил.

— Коты не ошибаются.

— Не ошибаются.

Минхо смотрел на него долго, и в сумерках его глаза казались теплыми.

— Останешься? — спросил он.

— Я уже остался, — ответил Джисон.

—

Ночь была обычной.

Минхо уснул первым — последнее время он спал лучше, глубже, и Джисон знал, что это из-за него, из-за того, что рядом есть кто-то, кто будет держать оборону.

Джисон лежал, слушая дыхание альфы, и думал, что завтра надо купить новый корм для котов. И поменять батарейки в пульте. И позвонить Чану насчет документов.

Его пальцы привычно скользнули под подушку, проверяя пистолет.

Он делал это каждый вечер. Ритуал. Обещание.

Предохранитель был включен. Обойма полная. Глушитель прикручен плотно.

Джисон закрыл глаза.

—

Он проснулся от запаха.

Чужого.

Не мятного, не сладкого, не домашнего. Резкого, металлического, с горькой нотой дешевого одеколона — запаха, который он знал слишком хорошо.

Запах наемника.

Джисон открыл глаза.

Мир сузился до точек: три часа ночи, Минхо спит справа, коты настороженно замерли в дверях. Темнота. Тишина. Только ветер шумит за окном и где-то далеко гудит лифт.

Лифт не должен гудеть в три часа ночи.

Джисон сел на кровати бесшумно, как тень. Пистолет сам лег в руку, пальцы нашли предохранитель, сняли с задержки.

Минхо зашевелился, потянулся к нему.

— Тсс, — выдохнул Джисон почти без звука. — Не двигайся.

Минхо замер.

В его глазах мелькнуло понимание — и ни капли страха. Только готовность.

— Сколько? — спросил он шепотом.

— Не знаю. Минимум двое.

Запах усиливался. Они были в коридоре. Плохо обученные, раз Джисон учуял их так рано, или слишком самоуверенные, или просто не думали, что цель будет под защитой.

Джисон скользнул с кровати, прижался спиной к стене у двери.

Минхо остался на месте. Его рука медленно, незаметно потянулась к тумбочке, где в ящике лежал нож — Джисон сам настоял, чтобы он всегда был под рукой.

— Не лезь, — одними губами сказал Джисон.

Минхо чуть дернул подбородком. Не согласие. Констатация.

Джисон выдохнул.

Дверь открылась без стука.

—

Первый вошел быстро, профессионально — пригнувшись, оружие на уровне груди, шаги бесшумные. Он не ожидал удара слева, из мертвой зоны, куда не дотягивалась его периферия.

Джисон ударил ребром ладони в горло, одновременно выбивая пистолет. Хруст. Всхлип. Тело осело на пол, даже не успев вскрикнуть.

Второй оказался умнее. Он не пошел в дверь — он выбил окно в гостиной.

Звон стекла. Холодный ветер. Сигнализация взвыла через секунду, но эта секунда была вечностью.

Джисон метнулся туда, даже не думая, повинуясь рефлексам, вбитым девятью годами крови.

Второй наемник уже поднимал оружие. Черный силуэт на фоне разбитого окна, лунный свет на глушителе, плавное движение пальца к спусковому крючку.

Джисон выстрелил первым.

Звук был глухим, придушенным насадкой. Пуля вошла точно в плечо — не убивать, обездвижить. Тело дернулось, выронило оружие, рухнуло на пол.

Тишина.

Только звон в ушах. Только запах пороха, перебивающий дешевый одеколон. Только дыхание Минхо за спиной — ровное, спокойное, живое.

Джисон опустил пистолет.

— Вызови Чана, — сказал он. Голос звучал хрипло, чужим. — И полицию. Свою, не обычную.

Минхо кивнул и отошел к тумбочке за телефоном.

Джисон смотрел на тело у своих ног. На кровавое пятно, расползающееся по светлому ковру. На пальцы раненого, которые все еще тянулись к оружию.

Он наступил на запястье. Кость хрустнула.

— Кто заказчик? — спросил он.

Наемник засмеялся сквозь зубы — мокро, с бульканьем.

— Ты знаешь кто, — прохрипел он. — Ты сам был таким.

Джисон присел на корточки, глядя в лицо человеку, который пришел убить его… его…

— Я вышел, — сказал он тихо. — Передай им: я вышел.

— Из игры не выходят, — выплюнул наемник. — Ты либо играешь, либо становишься фигурой на доске.

Джисон сжал челюсть.

— Убирайтесь, — сказал он. — Оба. И скажите своим: Минхо под моей защитой.

— А кто защитит тебя?

Джисон не ответил.

—

Чан приехал через двадцать минут.

Он не задавал вопросов. Просто осмотрел место, кивнул наемникам, которые уже поднимались с пола, зажимая раны, и коротко бросил:

— Машина внизу. Увезете их сами?

— Да, — ответил Джисон.

— Хорошо.

Чан посмотрел на Минхо, потом на Джисона.

— Поговорим завтра.

Он ушел, уводя с собой окровавленных чужаков, и в пентхаусе снова стало тихо.

Только ветер задувал в разбитое окно. Только коты жались к ногам, напуганные запахом крови.

— Ты ранен? — спросил Минхо.

— Нет.

— Врешь.

Джисон посмотрел на свою руку. На тыльной стороне ладони темнела длинная царапина — задел осколок стекла, когда прыгал к окну.

— Это ерунда.

Минхо взял его за руку, поднес к лицу, осмотрел порез.

— Сядь, — сказал он. — Я обработаю.

—

Минхо обрабатывал рану молча.

Вата, перекись, бинт — движения спокойные, выверенные, как в танце. Только пальцы чуть дрожали, когда он накладывал повязку.

— Ты спас мне жизнь, — сказал он, не поднимая глаз.

— Ты бы справился сам. У тебя был нож.

— Я бы не успел.

Джисон промолчал.

Минхо поднял голову. В его серых глазах плескалось что-то, чему Джисон не знал названия.

— Сколько раз ты уже спасал меня?

— Я не считал.

— А я считал, — сказал Минхо. — Сорок семь. Сорок семь раз за двадцать три дня ты вставал ночью, чтобы проверить замки. Трижды менял мой маршрут от студии до машины, делая вид, что это случайность. Один раз убрал недопитый кофе, потому что почувствовал посторонний запах.

Джисон смотрел на свои перебинтованные пальцы.

— Ты все видишь, — сказал он.

— Я все вижу, — ответил Минхо. — И я не знаю, как тебя отблагодарить.

— Не надо.

— Надо.

Минхо наклонился и прижался губами к его перевязанной ладони.

— Ты остаешься, — сказал он. — Это и есть благодарность.

—

Утром Джисон нашел конверт.

Он был приклеен скотчем к внутренней стороне входной двери — там, где не видно сразу, где проверяют только профессионалы.

Внутри лежал один лист.

Белая бумага. Каллиграфический почерк. Ни подписи, ни печати — только три строчки:

«Ты сделал выбор.Цель остается в силе.Следующая пуля— твоя».

Джисон сжег лист над раковиной, как в прошлый раз.

Минхо еще спал.

—

Он не сказал ему.

Сначала — потому что не хотел будить. Потом — потому что не знал, какие слова подобрать. Потом — потому что чем дольше молчал, тем труднее было начать.

Он носил эту тайну под ребрами, как второе сердце — горячее, колючее, готовое разорваться в любой момент.

«Следующая пуля — твоя».

Он думал об этом каждый раз, когда Минхо брал его за руку. Когда Минхо засыпал у него на плече. Когда Минхо смотрел на него своим тяжелым, немигающим взглядом и говорил «ты остаешься».

Он улыбался в ответ.

И молчал.

—

Чан заметил первым.

— Ты не сказал ему, — сказал он через три дня, когда они остались вдвоем в студии.

— Не сказал.

— Почему?

Джисон смотрел в стену.

— Он не должен бояться, — сказал он. — У него и так слишком много страхов, которые он никому не показывает. Хронические боли. Бессонница. Ответственность за группу. Если он узнает, что за ним охотятся серьезнее, чем раньше, он начнет защищать меня вместо того, чтобы защищаться сам.

— А ты?

— Что — я?

— Ты будешь защищаться сам?

Джисон промолчал.

Чан вздохнул.

— Ты такой же идиот, как и он, — сказал он устало. — Ладно. Я поставлю дополнительную охрану. И не вздумай умереть, Джисон. Он этого не переживет.

— Я не умру, — ответил Джисон.

Он не знал, правда это или ложь.

—

Жизнь продолжалась.

Они репетировали новые номера. Феликс пек брауни. Чонин спорил с Хёнджином. Сынмин фотографировал каждую секунду, собирая архив счастливых моментов.

Минхо готовил ужин.

Джисон сидел на кухне, резал овощи для салата, и старался не думать о белом конверте, который сегодня утром нашел в почтовом ящике.

«Ты не уйдешь. Мы найдем тебя».

Он смял бумагу в кармане.

— Сегодня будешь токпокки? — спросил Минхо, помешивая что-то в воке.

— Буду.

— Острую?

— Как обычно.

Минхо кивнул и добавил перца.

Джисон смотрел на его руки, уверенно держащие поварешку, на его профиль, освещенный теплым светом кухонной лампы, на легкую улыбку, которая появлялась, когда он думал, что никто не видит.

— Минхо, — сказал Джисон.

— М?

— Ты когда-нибудь жалел, что впустил меня?

Минхо замер.

Потом обернулся.

— Ни разу, — сказал он. — Ни одной секунды.

Джисон кивнул.

Он дорезал салат, сложил овощи в миску и поставил на стол.

Ночью, когда Минхо уснул, он достал из-под подушки пистолет и проверил обойму.

Потом положил его обратно и закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

А пока — он просто хотел остаться здесь, в этом тепле, рядом с альфой, пахнущим мятой, под защитой котов, свернувшихся клубком в ногах.

Остаться.

Хотя бы на эту ночь.

—

Угрозы приходили каждый день.

Конверты в двери. Сообщения на старом номере, который Джисон выкинул, но они все равно находили способ. Символы, нацарапанные на стене подъезда. Тени у служебного входа, исчезающие, стоило приблизиться.

Джисон не спал.

Он перестал есть — Феликс снова ругался, пододвигал тарелки, но еда вставала комом в горле. Минхо смотрел на него с беспокойством, спрашивал, в чем дело, и Джисон каждый раз находил новую ложь.

— Голова болит.

— Устал.

— Плохо спал.

Минхо не верил. Но не давил.

Это было хуже всего.

—

На тридцать пятый день произошло второе покушение.

Джисон почуял его за минуту до выстрела.

Они шли от парковки к студии — короткий переход через открытую галерею. Минхо говорил по телефону с Чаном, обсуждал расписание. Солнце светило в спину. Воздух пах бензином и весной.

Джисон дернул Минхо за руку, бросая его на землю, одновременно закрывая собой.

Пуля пробила стекло витрины в метре от их головы.

— Назад! — крикнул Джисон, выхватывая пистолет.

Минхо не стал спорить. Он откатился к стене, закрываясь бетонной колонной, и Джисон на секунду — на миллисекунду — позволил себе выдохнуть.

Цель была на крыше соседнего здания. Джисон видел только блик оптики, но этого было достаточно.

Он выстрелил три раза.

Блик исчез.

— Уходим, — сказал Джисон, поднимая Минхо. — Быстро.

Они вбежали в здание, и только там, в безопасности лифта, Минхо спросил:

— Ты убил его?

— Нет. Просто спугнул.

Минхо посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только знание.

— Это было второе покушение за месяц, — сказал он. — Ты будешь говорить мне правду?

Джисон молчал.

— Или мне самому догадаться?

— Не надо, — выдохнул Джисон. — Просто не надо.

Лифт открылся. Они вышли в коридор студии, где ничего не знали, ничего не подозревали, где пахло кофе и улыбками.

— Мы поговорим вечером, — сказал Минхо.

— Да, — кивнул Джисон. — Вечером.

Он знал, что вечером снова промолчит.

—

Ночью, когда Минхо уснул, Джисон долго сидел на кухне.

Перед ним лежал телефон — старый, с одноразовой сим-картой, купленной на подставное имя. Он набрал номер, который помнил наизусть, хотя не пользовался им тридцать пять дней.

— Я слушаю, — голос на том конце был равнодушным, механическим.

— Это J.One.

Пауза.

— Тебя ищут.

— Я знаю. Передай им: я не вернусь.

— Они убьют тебя.

— Пусть попробуют.

Еще одна пауза.

— Ты изменился, — сказал голос. — Раньше ты не был готов умирать за других.

— Раньше у меня не было других.

Тишина.

— Береги себя, J.One. Они не отступят.

— Я знаю.

Джисон отключился, вытащил сим-карту, сломал ее пополам и выбросил в мусорное ведро.

—

Он вернулся в спальню.

Минхо спал, раскинувшись на кровати, и в лунном свете его лицо казалось почти беззащитным. Джисон лег рядом, осторожно, чтобы не разбудить, и прижался щекой к его плечу.

— Я никуда не уйду, — прошептал он в темноту. — Даже если придется умереть.

Минхо не слышал.

Но его рука во сне нашла ладонь Джисона и сжала пальцы.

—

Утром Джисон проснулся от запаха яичницы.

Минхо стоял у плиты, и Соури терся о его ноги, выпрашивая еду. Солнце заливало кухню золотым светом. Коты ждали завтрака.

— Ты долго спал, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Я уже начал беспокоиться.

— Я просто устал.

— Знаю.

Минхо положил яичницу на тарелку, поставил перед Джисоном.

— Ешь, — сказал он. — Ты опять не ужинал.

Джисон взял вилку.

— Минхо, — сказал он.

— М?

— Если когда-нибудь я исчезну…

— Ты не исчезнешь.

— Если исчезну, — продолжил Джисон, — знай: это не потому, что я передумал. И не потому, что ты сделал что-то не так.

Минхо медленно обернулся.

— Тогда почему?

Джисон посмотрел на него.

— Потому что иногда у людей нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал Минхо. — Ты сам меня научил.

Он подошел ближе, взял лицо Джисона в ладони.

— Ты не исчезнешь, — сказал он твердо. — Я не позволю.

Джисон закрыл глаза.

Он чувствовал запах мяты. Чувствовал тепло ладоней на своих щеках. Чувствовал, как внутри разливается что-то, чему нет названия, но без чего он больше не представлял своей жизни.

— Я не исчезну, — сказал он. — Обещаю.

Минхо кивнул и отпустил его лицо.

Он вернулся к плите.

Джисон остался сидеть за столом, глядя на остывающую яичницу, и думал о том, что обещания, данные любимым, — единственные, которые нельзя нарушить.

Даже если за ними охотятся тени.

Даже если следующая пуля уже нацелена в спину.

—

Вечером, когда студия опустела, Джисон нашел в своем шкафчике новый конверт.

Внутри была не бумага.

Пуля.

Девятимиллиметровая, с выгравированными инициалами «J.O».

Джисон сжал ее в кулаке до боли в костяшках.

— Что это? — голос за спиной.

Джисон обернулся. В дверях стоял Хёнджин. Его взгляд был прикован к руке Джисона, к металлическому блеску между пальцами.

— Ничего, — сказал Джисон.

— Ты врешь, — Хёнджин покачал головой. — Я помню тебя другим. Ты не умел врать.

Джисон замер.

— Мы встречались раньше, — сказал Хёнджин тихо. — В художественной школе. Ты рисовал в углу, ни с кем не разговаривал. Я думал, ты просто странный.

Он помолчал.

— А потом ты исчез. И никто не знал, куда.

Джисон смотрел на него. На этого альфу с лицом статуи и глазами ребенка.

— Ты никому не сказал, — сказал он. — За эти годы.

— Не сказал, — подтвердил Хёнджин. — Потому что видел, как ты смотришь на Минхо. И как он смотрит на тебя.

Он шагнул ближе.

— Но если ты сделаешь ему больно, я скажу. Всем. И найду способ тебя уничтожить.

Джисон спрятал пулю в карман.

— Я не сделаю ему больно, — сказал он.

— Тогда докажи.

Хёнджин развернулся и вышел.

Джисон остался один в пустой раздевалке, сжимая в кармане чужую угрозу, и думал о том, что правда всегда находит способ выйти наружу.

Но не сегодня.

Сегодня он просто закроет глаза и будет дышать.

Завтра он снова будет притворяться.

А послезавтра — снова спасать человека, ради которого готов умереть.

И никто не узнает, как близко каждый день подходит тень.

—

Ночью, когда Минхо уснул, Джисон долго смотрел на потолок.

Потом достал из-под подушки пистолет, вынул обойму и заменил обычные пули на ту, что лежала в кармане.

Девятимиллиметровая. С инициалами «J.O».

Он вставил обойму обратно, поставил на предохранитель и убрал оружие в изголовье.

Пусть знают.

Он не уйдет. Он не отступит. Он будет здесь — каждый день, каждую ночь, каждый раз, когда им понадобится цель.

Они хотят убить Минхо.

Им придется убить сначала его.