Глава 2. Точка невозврата

Джисон перестал считать дни.

Это был плохой знак. Профессионал всегда знает, сколько времени прошло с начала операции. Двадцать семь дней. Двадцать семь дней он носил чужое имя, спал на чужой простыне в арендованной квартире, сжимал зубы каждый раз, когда мимо проходил альфа с запахом мяты.

Двадцать семь дней он не стрелял.

Контракт висел над ним дамокловым мечом. Заказчик молчал, но молчание это было хуже любых угроз — оно значило, что терпение кончилось. В синдикате не прощали промедлений.

Сегодня утром он нашел на пороге квартиры конверт.

Ни марки, ни обратного адреса. Только лист плотной белой бумаги с единственной строчкой, выведенной каллиграфическим почерком:

«Срок исполнения — семь дней. Или верни аванс».

Джисон сжег лист над раковиной, глядя, как сворачивается бумага, как чернеют буквы. Пепел смыл в слив холодной водой.

Семь дней.

—

В студии было душно. Система кондиционирования сломалась еще накануне, и воздух застыл тяжелой влажной массой, пропитанной запахами пота, дорогого парфюма и синтетических блокаторов.

Джисон менял батареи в пульте управления софитами, делая вид, что полностью поглощен работой. На самом деле он сканировал помещение привычным, въевшимся в подкорку движением: три альфы, два омеги, одна бета. Чанбин подкачивал спину у зеркала. Хёнджин спорил с Чонином о качестве записи. Феликс сидел в углу с наушниками, покачивая головой в такт неслышной музыке.

Минхо стоял у окна.

Он всегда вставал у окна, когда нужно было отгородиться от остальных. Спина прямая, плечи расслаблены — только пальцы левой руки чуть сжаты в кулак, выдавая напряжение. Он смотрел на улицу, где шел мелкий, противный дождь, и не оборачивался, хотя точно знал, кто находится в помещении.

Знал, где стоит Джисон. Чем заняты его руки. Как часто он дышит.

Это знание висело в воздухе между ними — невысказанное, осязаемое, как запах озона перед грозой.

— Сонхва-сси, — голос Чана вырвал его из оцепенения. — Поможешь перенести оборудование в малую студию?

Джисон кивнул, отрывая взгляд от затылка Минхо.

—

В коридоре было прохладнее.

Чан шел впереди, неся половину аппаратуры, и Джисон машинально отметил, что даже с грузом в руках лидер двигается как профессиональный военный — бесшумно, просчитывая каждый шаг.

— Давно работаешь с группами? — спросил Чан, не оборачиваясь.

— Не очень.

— До этого где был?

Джисон уловил в вопросе не праздное любопытство. Чан сканировал его так же, как сам Джисон сканировал вражеских агентов на заданиях: цепко, въедливо, фиксируя каждую микрореакцию.

— На стройке, — сказал Джисон. — Каркасное строительство.

— Физическая работа?

— Ага.

— А сейчас почему ушел?

Джисон помолчал секунду.

— Надо было сменить обстановку.

Чан остановился у двери малой студии, обернулся. Взгляд у него был тяжелый — не враждебный, но оценивающий.

— Минхо о тебе спрашивал, — сказал он. — Не в лоб, знаешь. Так, между делом.

Сердце дернулось, пропустило удар.

— И что? — голос Джисона остался ровным.

— Ничего. Я сказал, что ты нормальный.

Чан чуть наклонил голову, разглядывая его лицо.

— Ты нормальный, Сонхва?

Джисон выдержал взгляд.

— Нормальнее некуда.

— Хорошо, — Чан открыл дверь. — Потому что я за него голову оторву любому.

Он улыбнулся — открыто, дружелюбно, как улыбаются, когда хотят показать, что угроза была шуткой.

Джисон знал такие улыбки. Он сам их использовал.

Это были самые опасные улыбки в мире.

—

Оставшиеся шесть часов рабочего дня он старался держаться подальше от танцевальной студии.

Это не помогло.

Минхо находил его везде. Не намеренно — или намеренно, Джисон перестал понимать, где кончается случайность и начинается система. Просто каждый раз, когда он поднимал голову, Минхо оказывался рядом. У кофемашины. В подсобке. На парковке, где Джисон перекуривал, хотя ненавидел вкус табака.

— Ты не куришь, — сказал Минхо, останавливаясь в двух шагах.

Джисон держал незажженную сигарету в пальцах, вертел ее, наблюдая, как дождь чертит косые линии на асфальте.

— Не курю.

— Зачем тогда держишь?

Джисон пожал плечами.

— Чтобы было чем занять руки.

Минхо шагнул ближе. Еще ближе. Теперь между ними было меньше полуметра — опасно мало для двух людей, которые не имеют друг к другу никакого отношения.

— У тебя руки не бывают спокойны, — сказал Минхо тихо. — Даже когда ты спишь.

— Откуда ты знаешь, как я сплю?

Минхо не ответил. Смотрел на его пальцы, сжимающие сигарету, на выемку у основания большого пальца — мозоль, которую оставляет долгое ношение оружия.

Джисон убрал руки в карманы.

— Я просто заметил, — сказал Минхо. — Ты всегда держишь что-то. Ручку. Телефон. Палочки для еды. Как будто боишься, что они начнут дрожать, если останутся пустыми.

Джисон смотрел на него и чувствовал, как трещит броня.

Никто никогда не замечал таких мелочей. Никто не смотрел так пристально, не запоминал детали, не собирал мозаику из осколков его фальшивой жизни.

— Ты слишком много думаешь, — сказал Джисон.

— Ты слишком много скрываешь, — ответил Минхо.

Дождь усилился. Капли стучали по козырьку навеса, разбивались о бетон, оставляли темные пятна на плечах Минхо.

— Зачем ты здесь? — спросил вдруг Минхо. Не агрессивно. Устало. Как спрашивают, когда больше нет сил делать вид.

— Я работаю, — сказал Джисон.

— Нет. Зачем ты здесь? Рядом со мной?

Джисон молчал так долго, что дождь успел сменить ритм, а небо — потемнеть до чернильного.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

Это была правда.

Минхо кивнул, будто ожидал этого ответа. Развернулся и ушел, оставив Джисона одного под навесом, с незажженной сигаретой в кармане и пустотой в груди.

—

В ту ночь ему приснился сон.

В этом сне он был не Хан Джисоном, призраком, киллером, и не Кан Сонхва, безликим ассистентом. Он был просто собой — тем, кого стерли из реестра, чье имя выжгли каленым железом из семейной истории. Тем мальчишкой, который плакал в подушку, зажимая рот ладонью, чтобы отец не услышал.

Во сне он сидел на холодном полу пустой квартиры, а напротив стоял Минхо.

— Ты можешь остаться, — сказал Минхо.

— Я не могу, — ответил Джисон. — Я тот, кто причиняет боль.

— Ты тот, кто ее принимает.

Джисон проснулся с мокрым лицом.

—

Оставшиеся шесть дней он превратил в рутину.

Подъем в пять утра. Холодный душ. Черный кофе. Инъекция блокаторов — двойная доза, чтобы заглушить пульсацию под кожей. Выход из квартиры в шесть тридцать. Метро. Студия. Работа.

Он не думал о Минхо.

Он не позволял себе искать его взглядом в зеркальных отражениях танцевального зала.

Он не слушал его голос, когда тот давал указания танцорам, не замечал, как напрягаются мышцы на его шее во время сложных движений, не фиксировал запах мяты, когда они проходили мимо друг друга в коридоре.

Он не думал.

Думать было слишком больно.

—

На пятый день Феликс остановил его у выхода из студии.

— Сонхва-сси, подожди.

Джисон обернулся. Феликс выглядел взволнованным — веснушки выделялись ярче обычного на бледной коже.

— Что случилось?

— Ты… — Феликс замялся, теребя край толстовки. — Ты в порядке? Последнее время ты какой-то… другой.

— Какой?

— Отстраненный. Как будто уже ушел, хотя стоишь прямо здесь.

Джисон посмотрел на него. Феликс смотрел в ответ открыто, без страха, без подозрения — просто с беспокойством. Искренним, человеческим беспокойством о ком-то, кого считает своим.

— Я в порядке, — сказал Джисон. — Просто устал.

— Ты много работаешь.

— Мне нужны деньги.

— Дело не в деньгах, — Феликс покачал головой. — Ты ешь как воробей. Спишь, наверное, часа три. И смотришь на Минхо так, будто он…

Он осекся.

— Будто кто? — спросил Джисон.

Феликс прикусил губу.

— Будто он тебе небезразличен, — сказал он тихо. — Не просто как коллега. По-другому.

Воздух в коридоре стал плотным.

— Ты ошибаешься, — голос Джисона прозвучал ровно.

— Я редко ошибаюсь в таких вещах, — Феликс грустно улыбнулся. — Я же омега. Мы чувствуем это.

Джисон сжал пальцы в кармане. Под ногтями остались белые полумесяцы.

— Я бета, — сказал он.

— Да, — кивнул Феликс. — Конечно.

Он отошел, но на полпути обернулся.

— Знаешь, Минхо тоже плохо ест в последнее время. И спит еще меньше твоего.

— Почему ты мне это говоришь?

Феликс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Потому что вы оба идиоты, — сказал он мягко. — И потому что брауни в духовке уже остывают, а никто их не ест.

Он ушел.

Джисон остался стоять в пустом коридоре, глядя на светящуюся табличку «Аварийный выход».

Выхода не было.

—

Он пришел к Минхо в час ночи.

Адрес он знал с самого начала — данные цели, личное дело, страница седьмая, пункт о проживании. Дорогой пентхаус в новом районе, система безопасности среднего уровня, камеры по периметру, три слепые зоны, которые Джисон вычислил за первые сутки после получения заказа.

Сейчас он стоял у двери и не мог заставить себя постучать.

Рука замерла в сантиметре от деревянной поверхности. Пульс бился где-то в висках — слишком быстро, слишком громко. Блокаторы жгли кожу под воротником куртки.

Он должен был уйти.

Он поднял руку и постучал.

—

Дверь открылась почти сразу. Минхо стоял на пороге — без верхней одежды, в простой белой футболке и домашних штанах. Волосы растрепаны, челка падает на глаза. Он не спал.

— Ты пришел, — сказал Минхо. Без удивления. Будто ждал.

— Да.

— Зачем?

Джисон не знал, зачем. Он потерял ответ на этот вопрос где-то между утром пятого дня и ночью шестого, между тарелкой токпокки и серым котенком в сквере, между «ты настоящий» и «тогда узнай».

— Я не знаю, — сказал он.

Минхо посторонился, пропуская его внутрь.

—

Квартира пахла мятой.

Не приторно-синтетической, как в блокаторах, а живой — свежей, чуть терпкой. На подоконнике в горшках росла настоящая мята, и Джисон смотрел на зеленые листья, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Чай? — спросил Минхо.

— Да.

Минхо ушел на кухню. Джисон остался в гостиной, рассматривая пространство, в котором жила его цель.

Книжный стеллаж во всю стену. Не декоративный — зачитанные корешки, закладки, стикеры с пометками. Фотографии на полках: групповые снимки, кадры с концертов, кто-то из семьи. Три кота, развалившихся на диване, даже не подняли головы на вошедшего.

— Не бойся, они не кусаются, — Минхо вернулся с двумя кружками, поставил одну на столик перед Джисоном. — Это Соури. А те двое — Дори и Дони.

— Я знаю, — сказал Джисон и осекся.

Минхо поднял бровь.

— Феликс рассказывал, — быстро добавил Джисон. — Про твоих котов.

— А.

Минхо сел напротив, обхватил свою кружку ладонями. Не пил, просто грел руки.

— Ты следил за мной, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

Джисон молчал.

— До того как прийти сюда работать. Ты уже знал, кто я. Где живу. Что люблю. — Минхо говорил спокойно, без злости. — Я думал об этом. Вспоминал мелочи. Как ты смотришь на пульт управления камерами. Как избегаешь Чонина, потому что он слишком внимательный. Как никогда не ешь ничего, что не открывал сам.

Джисон смотрел в кружку. Чай остывал.

— Я думал, ты шпион, — продолжил Минхо. — Конкурентное агентство. Желтая пресса. Может, сталкер.

— А теперь?

Минхо помолчал.

— Теперь я думаю, что сталкер тут я.

Джисон поднял голову.

В серых глазах напротив не было холода. Только усталость — глубокая, выматывающая, та, что копится годами, когда приходится носить маску «ледяного принца» двадцать четыре на семь.

— Ты не спишь по ночам, — сказал Минхо. — Я знаю, потому что сам не сплю. И в три часа, и в четыре, и в пять утра ты в сети. Листаешь что-то. Смотришь видео. Или просто сидишь в темноте, я не знаю.

— Ты следил за моим аккаунтом.

— Ты не скрывал.

Джисон усмехнулся — горько, без веселья.

— Я думал, никто не смотрит.

— Я смотрю, — сказал Минхо. — Я всегда смотрю на тебя.

Тишина повисла между ними, тяжелая, как мокрый снег.

— Зачем? — спросил Джисон. Голос сорвался на шепот.

Минхо посмотрел на него в упор.

— Потому что я не могу иначе, — сказал он просто. — Ты зашел под кожу. Я не знаю, кто ты. Не знаю, чего ты хочешь. Но каждый раз, когда ты входишь в комнату, у меня перестает биться сердце, а потом начинает заново — в два раза быстрее.

Он отставил кружку.

— Я думал, это пройдет. Думал, если не приближаться, если игнорировать, если делать вид, что ничего не происходит — отпустит. — Он покачал головой. — Не отпускает.

Джисон смотрел на него и чувствовал, как рушатся стены, которые он строил девять лет.

— Ты не знаешь меня, — сказал он. — Настоящего.

— Покажи, — ответил Минхо.

—

Джисон снял куртку.

Минхо смотрел, как он расстегивает молнию, как медленно, почти неохотно, стягивает ткань с плеч. Под курткой была простая черная футболка, и Джисон закатал левый рукав до локтя, открывая предплечье.

Шрамы.

Не старые, не боевые — другие. Тонкие белые линии, ровные, будто проведенные по линейке. Некоторые тянулись от запястья к локтю, другие пересекали их, создавая сетку.

— Мне было четырнадцать, — сказал Джисон. — Когда меня вышвырнули из дома.

Минхо не двинулся с места. Только смотрел на его руку — долго, внимательно, запоминая каждую линию.

— Я не знал, как жить. Думал, что не заслуживаю. — Джисон говорил отстраненно, будто не о себе. — Потом меня нашли. Научили, что жизнь — это товар, который можно обменять на деньги. И я перестал резать руки. Начал резать других.

Он опустил рукав.

— Я убивал людей, Минхо. Не одного. Не двух. Я не знаю, сколько. Перестал считать где-то после десятого.

Он поднял глаза.

— Меня наняли, чтобы убить тебя.

Минхо не изменился в лице. Не отшатнулся. Не сжал кулаки.

Он просто сидел напротив и смотрел на Джисона так, будто тот сказал «я люблю зеленый чай» или «сегодня идет дождь».

— Я знаю, — сказал Минхо.

Джисон замер.

— Ты… знаешь?

— Чан проверил тебя в первую неделю. У него доступ к закрытым базам. Твои документы — хорошая подделка, но не идеальная. — Минхо говорил ровно. — Мы знали, что ты работаешь на синдикат. Знали, что у тебя контракт. Знали, что ты должен был меня устранить.

— И ты… — Джисон не мог подобрать слов. — Ты позволил мне остаться?

— Да.

— Почему?

Минхо наклонился вперед, опершись локтями о колени.

— Потому что я смотрел, как ты кормишь котенка в сквере. Потому что ты не стрелял, хотя у тебя было двадцать семь возможностей. Потому что каждую ночь ты просыпаешься в три часа и смотришь в потолок, и я знаю это, потому что делаю то же самое.

Он помолчал.

— Потому что ты не убил меня, когда мог. И я хочу знать: почему?

Джисон смотрел на свои руки.

— Я не знаю, — сказал он. — Каждый раз, когда я поднимал оружие, я видел твое лицо. Как ты смотришь на своих котов. Как готовишь токпокки. Как говоришь Феликсу, что он молодец, даже когда он ошибается в танце.

Он сглотнул.

— Я думал, что во мне сломано что-то. Что инстинкты сильнее долга. Что я просто биологически не могу причинить тебе боль.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что дело не в инстинктах.

Джисон поднял глаза.

— Я не стрелял, потому что ты стал для меня важнее контракта. Важнее денег. Важнее всего, что у меня было.

Минхо смотрел на него долго. Очень долго.

Потом встал, подошел ближе и опустился на корточки перед диваном, оказавшись на одном уровне с Джисоном.

— Ты не сломан, — сказал он тихо. — Ты просто не делал этого раньше.

— Чего?

— Выбирать.

Минхо протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел пальцами по шрамам на его левом запястье — тем, что проступали из-под края рукава.

— Ты выбрал меня, — сказал он. — Теперь я выбираю тебя.

—

Джисон не помнил, как пересек разделяющее их расстояние.

Он помнил только, что вдохнул запах мяты — настоящей, живой, той, что росла на подоконнике и пульсировала в крови альфы напротив — и перестал контролировать свое тело.

Их губы встретились.

Поцелуй был неуклюжим, слишком быстрым, слишком жадным. Девять лет голода — не по физической близости, нет, он никогда не позволял себе даже думать об этом — а по чему-то другому. По касанию, которое не причиняет боль. По теплу, которого не нужно бояться.

Минхо прижал его к спинке дивана, углубляя поцелуй, и Джисон задохнулся от ощущения: его касаются не для того, чтобы ударить.

Руки Минхо скользнули под его футболку — горячие, чуть шершавые от мозолей, которые оставляют долгие часы танцев. Джисон выгнулся навстречу, срывая с губ альфы тихий, сдавленный звук.

— Ты пахнешь, — выдохнул Минхо ему в шею, прямо туда, где под кожей пульсировала железа. — Блокаторы сбились. Ты пахнешь…

— Чем? — спросил Джисон, чувствуя, как плавится позвоночник от каждого слова, касающегося кожи.

— Мной, — ответил Минхо. — Ты пахнешь мной.

Джисон всхлипнул.

Это было неправильно. Это было опасно. Это было всем тем, чего он никогда не позволял себе хотеть.

— Минхо, — прошептал он. — Я…

— Тсс.

Минхо прижался губами к его шее, прямо к пульсирующей точке за ухом. Джисон дернулся, выгнулся, вцепился пальцами в его плечи.

— Я здесь, — сказал Минхо. — Я никуда не уйду.

—

Они не занимались любовью в ту ночь.

Минхо отстранился первым, хотя его зрачки были расширены почти до черноты, а дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи.

— Не так, — сказал он хрипло. — Не здесь. Не когда ты до сих пор не знаешь, останешься ли утром.

Джисон смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Я останусь, — сказал он. — Если ты захочешь.

— Я хочу, — ответил Минхо. — Но не так.

Он помолчал.

— Ты сказал, у тебя семь дней.

— Да.

— Сколько осталось?

Джисон посмотрел в окно, где уже начинал сереть рассвет.

— Два.

Минхо кивнул.

— Тогда у нас есть два дня, чтобы придумать, как сделать так, чтобы ты не ушел.

—

Они проговорили до утра.

Джисон рассказал ему все — о синдикате, о заказчике, о контракте, о сумме, которую должен либо вернуть, либо отработать. О том, что у него нет документов, нет имени, нет права на существование в этом мире.

Минхо слушал молча, не перебивая.

Когда Джисон замолчал, он сказал:

— У меня тоже есть боли в суставах. Скрываю от всех уже три года. Пью обезболивающие горстями, потому что без них не могу танцевать.

Джисон моргнул.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знал. Мы оба несем то, что не можем сбросить. — Минхо посмотрел на него. — Но это не значит, что мы должны нести это в одиночку.

—

Утром, когда Джисон уходил, Минхо остановил его у двери.

— Вернешься сегодня? — спросил он.

Джисон обернулся.

— Да, — сказал он.

Это был первый раз за девять лет, когда он обещал кому-то вернуться.

—

Седьмой день.

Джисон проснулся в своей пустой квартире и понял, что больше не хочет здесь оставаться.

Он собрал вещи — немного, только самое необходимое. Оружие упаковал отдельно. Документы — поддельные и настоящие — сложил в водонепроницаемый пакет.

В одиннадцать утра он написал сообщение.

«Я выхожу из игры. Контракт аннулирую. Аванс верну в течение недели».

Ответ пришел через три минуты.

Один символ.

«?»

Джисон стер переписку и вытащил сим-карту.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, примут ли его в этом мире, где у него никогда не было права на жизнь. Не знал, сможет ли Минхо простить ему те двадцать семь дней, когда он мог нажать на курок.

Но он знал одно.

Он сделал выбор.

—

Вечером он стоял на пороге пентхауса, сжимая в руках небольшую сумку.

Дверь открылась почти сразу.

Минхо посмотрел на него, на сумку, на его лицо.

— Ты пришел, — сказал он.

— Да, — ответил Джисон. — Я пришел.

Внутри, на кухне, Феликс доставал из духовки свежий брауни. Чанбин спорил с Чонином о настройках кондиционера. Сынмин фотографировал котов. Хёнджин красил ногти в гостиной, напевая что-то под нос.

Чан сидел в кресле с ноутбуком, но, когда Джисон вошел, поднял голову и коротко кивнул.

Без слов. Без вопросов.

Джисон стоял посреди этого шума, этого тепла, этого запаха дома — и чувствовал, как оттаивает что-то внутри, замороженное девять лет назад.

Минхо взял его за руку.

— Идем, — сказал он. — Я познакомлю тебя с котами.

Джисон пошел за ним.