23

Глава двадцать третья: Новая весна

Весна пришла во дворец поздно — в этом году зима никак не хотела уступать свои права. Но в один из дней ветер переменился, снег почернел и осел, а на проталинах показалась бледная, робкая трава. Люмин смотрела на неё из окна своих покоев и чувствовала, как внутри неё тоже что-то меняется. Ребёнок стал тяжелее, движения — чаще, настойчивее. Он готовился.

— Скоро, — сказала мать, положив руку на её округлившийся живот. — Я чувствую.

— Я боюсь, — призналась Люмин.

— Все боятся, — ответила мать. — Я, когда рожала тебя, боялась так, что чуть не сбежала из дома. Но ничего, родила. И ты родишь.

— А если что-то пойдёт не так? Яд мог повредить...

— Прекрати, — мать строго посмотрела на неё. — Лекарь сказал, всё в порядке. Ребёнок здоров. Ты здорова. Хватит себя накручивать.

Люмин кивнула, но страх остался. Он сидел глубоко внутри, как тот самый яд, который она выплюнула три месяца назад.

Сяо в последние дни был сам не свой. Он ходил по комнате из угла в угол, не находя себе места, проверял, всё ли готово к родам, ругался со слугами, которые, по его мнению, недостаточно быстро меняли постельное бельё.

— Ты меня пугаешь, — сказала ему Люмин, когда он в десятый раз за утро переставил стул у её кровати.

— Я сам себя пугаю, — ответил он. — Я не знаю, что делать. Я не умею принимать роды. Я не умею помогать. Я только умею держать копьё.

— Твоё дело — быть рядом, — сказала Люмин. — Остальное сделают женщины.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда ты позовёшь лекаря. Или другого. Или третьего. Главное — не паникуй.

Сяо посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то детское, беспомощное.

— А если я не справлюсь?

— Справишься, — сказала Люмин. — Ты наследный принц. Ты справлялся с более сложными задачами.

— С более сложными, но не с такими важными, — ответил он.

В ночь, когда началось, Люмин спала.

Она проснулась от резкой боли внизу живота — такой сильной, что перехватило дыхание. Сначала она подумала, что это ложная схватка — мать рассказывала, что такое бывает. Но боль повторилась через десять минут, потом через пять, потом через три.

— Мэй, — позвала она тихо, чтобы не разбудить Сяо. — Мэй, вставай.

Мэй спала на соседней кушетке — теперь она всегда была рядом, на случай если понадобится помощь. Она вскочила мгновенно, словно и не спала вовсе.

— Что? Уже?

— Кажется, да.

— Я за матерью и императрицей. И за лекаркой. Лежи!

Мэй выбежала из комнаты.

Сяо проснулся от шума. Он сел на кровати, спросонья не понимая, где находится.

— Что случилось?

— Кажется, началось, — сказала Люмин.

Он побледнел так, что стал белее простыней.

— Началось? То есть... сейчас?

— Сейчас.

— Я не готов!

— А кто готов? — усмехнулась Люмин, хотя боль была уже не до смеха.

Мать прибежала первой — в халате, накинутом на ночную рубашку, с растрёпанными волосами. Она бесцеремонно отодвинула Сяо от кровати, взяла Люмин за руку, посмотрела в глаза.

— Дыши, — сказала она. — Глубоко. Не кричи. Кричать — тратить силы. А они тебе понадобятся.

— Я постараюсь, — выдавила Люмин.

Императрица пришла через несколько минут — в сопровождении двух служанок и главной придворной лекарки, старой женщины с морщинистым лицом и спокойными, уверенными руками.

— Выпроводите мужчин, — распорядилась лекарь, осматривая Люмин. — Император тоже не нужен.

— Я останусь, — сказал Сяо.

— Ваше высочество, это женское дело, — лекарь покачала головой. — Мужчинам здесь не место.

— Мне всё равно. Я не уйду.

Они посмотрели друг на друга — наследный принц и старая лекарь, и никто не хотел уступать.

— Пусть остаётся, — сказала Люмин. — Ему будет хуже, если он уйдёт.

Лекарь вздохнула и махнула рукой.

— Как хотите. Но не мешайте.

Сяо сел в углу, на стул, и вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки.

Роды были долгими.

Восемь часов боли, криков, слёз, молитв. Люмин то теряла сознание, то приходила в себя, и каждый раз, открывая глаза, видела его — бледного, напряжённого, с мокрым от слёз лицом. Он не отводил взгляда.

— Ты здесь? — спрашивала она.

— Я здесь, — отвечал он.

— Не уходи.

— Не уйду.

Мать держала её за руку, императрица вытирала лоб влажной тканью, Мэй подавала воду и полотенца. Лекарь командовала:

— Тужься! Ещё! Ещё! Я вижу головку!

Люмин кричала — некрасиво, громко, на весь дворец. Ей было всё равно. Боль затмевала всё — страх, стыд, приличия. Она хотела только одного: чтобы это кончилось.

— Ещё одно усилие! Последнее!

Люмин собрала остатки сил — те, о существовании которых не подозревала, — и сделала последний рывок.

И вдруг стало тихо.

Тишина была такой резкой, такой неестественной после восьми часов криков, что все замерли. Даже ветер за окном притих.

А потом раздался плач.

Громкий, требовательный, настойчивый — крик новорождённого, который требовал своё место в этом мире.

— Мальчик, — сказала лекарь, поднимая маленькое красное существо. — Здоровый мальчик.

Императрица заплакала. Мать Люмин разрыдалась в голос. Мэй закричала так громко, что перекрыла плач младенца:

— Мальчик! У господина наследник! У госпожи сын!

Сяо не двигался. Он сидел в своём кресле, белый как полотно, и смотрел на маленькое существо, которое лекарь передала Люмин. Его глаза были сухими.

— Сын, — сказал он. Голос сел.

— Подойди, — позвала Люмин.

Он встал, подошёл на негнущихся ногах, опустился на колени у кровати. Посмотрел на ребёнка — крошечного, с сморщенным лицом и ещё не открывшимися глазами. На голове — пух тёмных волос. Пальчики сжаты в кулачки.

— Он похож на тебя, — сказала Люмин.

— На меня? — Сяо наклонился ближе. — Он красный и морщинистый.

— Все новорождённые такие.

— И я был таким?

— Наверное.

Сяо осторожно протянул руку и кончиком пальца коснулся щеки сына. Ребёнок затих на секунду, потом повернул голову в сторону прикосновения.

— Он тронул меня, — сказал Сяо. — Он меня слышит.

— Он тебя чувствует, — ответила Люмин. — Ты его отец.

Сяо поднял на неё глаза. Теперь они были влажными.

— Я отец, — повторил он. — У меня есть сын.

И заплакал — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в её руку.

Люмин гладила его по голове и улыбалась. Она была измучена, обессилена, счастлива.

Мальчика назвали Сунь — «весна».

Так предложила мать Люмин.

— Он родился весной, — сказала она. — В самую пору, когда снег тает и всё оживает. Пусть его жизнь будет такой же светлой.

Сяо согласился сразу, без обычных споров. Ему было всё равно. Сын — главное. А как назовут — не важно.

Император Чжун Ли, узнав о рождении внука, пришёл в покои Люмин на следующий день. Он долго смотрел на младенца, который спал в маленькой колыбели у кровати матери, потом поднял глаза на Сяо.

— Ты сделал меня дедом, — сказал он. — Это странное чувство.

— Я рад, что вы не сердитесь, отец.

— Сердиться? За что? — император усмехнулся. — Ты выполнил главное — продолжил род. Теперь я спокоен. Империя не рухнет.

Он помолчал, потом добавил:

— Я издам указ завтра. Ты — наследник престола. Окончательно и бесповоротно. Ни Скарамучча, никто другой не оспорит это.

— Спасибо, отец.

— Не благодари. Это не милость. Это закон.

Император вышел, оставив Сяо наедине с женой и сыном.

Слух о рождении наследника разлетелся по дворцу за несколько часов. Служанки поздравляли друг друга, стражники поднимали кубки в караулках, даже повара испекли специальный пирог в честь события.

Скарамучча узнал первым — у него были глаза и уши повсюду. Он сидел в своих покоях, сжимая подлокотники кресла, и смотрел на стену.

— Мальчик, — сказал он. — У него родился мальчик.

— Да, господин, — шпион стоял на коленях, не поднимая головы.

— Теперь он официальный наследник. Император издаст указ. Я проиграл.

— Не проиграли, господин. Есть ещё способы...

— Какие? Убить ребёнка? — Скарамучча усмехнулся. — Это будет слишком заметно. Даже для меня.

Он встал, подошёл к окну. За стёклами цвела весна — настоящая, с капелью и птицами.

— Мы будем ждать, — сказал он. — Терпение — тоже оружие. Мой брат слишком счастлив. А счастливые люди совершают ошибки.

— Слушаюсь, господин.

Шпион исчез. Скарамучча остался один. Он смотрел на весенний сад и улыбался — холодной, пустой улыбкой.

Юэ пришла к Люмин через два дня. В руках она держала маленький свёрток.

— Это для вашего сына, — сказала она, протягивая его. — Я вышивала сама. Ночью. Чтобы муж не видел.

Люмин развернула свёрток. Внутри лежал шёлковый платочек — нежно-голубой, с вышитыми на нём журавлями. Работа была тонкой, аккуратной — видно, что Юэ вкладывала в неё душу.

— Спасибо, — сказала Люмин. — Это прекрасно.

— Я хотела сделать что-то хорошее, — Юэ опустила глаза. — В этом дворце так мало хорошего.

— Оставайся, — сказала Люмин. — Посмотри на него.

Юэ подошла к колыбели, заглянула внутрь. Сунь спал, раскинув крошечные ручки, и тихонько сопел.

— Он красивый, — прошептала Юэ. — Как вы.

— Как его отец, — поправила Люмин.

— Как вы оба.

Юэ постояла ещё немного, потом попрощалась и ушла. Люмин смотрела ей вслед и думала о том, как много женщин в этом дворце живут в клетках. Она сама была в такой клетке — недолго, но была.

Но теперь она была свободна. А её сын — наследник.

Люмин кормила сама — отказывалась от кормилиц, несмотря на уговоры императрицы.

— Я хочу, чтобы он пил моё молоко, — сказала она. — В нём моя сила.

— Ты устанешь, — возражала императрица.

— Я не устану.

И не уставала. Она сидела в кресле, прижимая маленькое тёплое тело к груди, и чувствовала, как никогда раньше — сильной. Нужной. Живой.

Сяо часто заставал её за этим занятием и замирал в дверях, боясь спугнуть.

— Войди, — звала она.

Он входил, садился рядом и смотрел. Смотрел, как сын ест, как морщит лоб, как сосёт молоко. Смотрел и не мог насмотреться.

— Он похож на тебя, — сказал он однажды.

— Ты говорил, он похож на тебя.

— Он похож на нас, — ответил Сяо.

Люмин улыбнулась и поцеловала сына в макушку. Пахло от него молоком и мёдом — детством, чистотой, обещанием.

Жизнь продолжалась. Война — нет. Но это будет завтра. А сегодня был мир.

И маленький мальчик, который спал в колыбели и видел свои первые сны.

Конец двадцать третьей главы.