24. (конец)

Глава двадцать четвёртая: Полный круг

Четыре года пролетели как один долгий, счастливый день.

Сунь рос не по дням, а по часам — крепкий, черноволосый, с золотистыми глазами отца и ямочками на щеках матери. В год он сделал первый шаг, в два — произнёс первое слово («мама»), в три — уверенно скакал на деревянной лошадке, которую вырезал для него дедушка Чжун Ли собственноручно.

— У него твой характер, — говорил Сяо, глядя, как сын спорит с нянькой из-за каши.

— Упрямый, как осёл, — добавляла мать Люмин.

— Настойчивый, — поправлял Сяо. — Он будет хорошим правителем.

Люмин смотрела на них — мужа и сына — и улыбалась. Сердце переполнялось такой огромной, всепоглощающей любовью, что иногда ей казалось — оно не выдержит и лопнет.

Через год после рождения Суня она снова забеременела.

На этот раз всё было иначе — не было ни тошноты, ни страха, ни отравленного чая. Только тихая, спокойная радость. Она носила ребёнка легко, почти незаметно, и когда наступил срок, родила так быстро, что лекарь едва успел приготовить инструменты.

— Девочка, — объявила лекарь, поднимая маленькое розовое создание.

— Девочка, — повторил Сяо, и в его голосе было столько нежности, сколько Люмин не слышала даже в день их свадьбы.

— Назовём её Юэ? — спросила Люмин. — В честь неба и свободы.

— Юэ, — согласился Сяо. — Прекрасное имя.

Юэ родилась с тёмными волосами, как у отца, и глазами цвета утреннего янтаря. Она была спокойной, улыбчивой — полной противоположностью брату, который кричал на весь дворец, требуя еду, сон или внимание.

— Она ангел, — сказала императрица, впервые взяв внучку на руки.

— Она будет хитрой, — возразил император. — У неё глаза матери. А у кого глаза матери, тот знает, как обвести вокруг пальца любого мужчину.

Люмин покраснела, но промолчала.

Сяо стал императором через два года после рождения сына.

Чжун Ли не умер — он передал трон добровольно. Устал. Сказал: «Довольно. Я правил тридцать лет. Теперь твоя очередь».

Церемония была грандиозной — весь дворец утопал в цветах и шёлке, гости съехались со всех концов империи, музыканты играли с утра до ночи.

Сяо надел императорскую корону — тяжёлую, усыпанную драгоценными камнями — и посмотрел на Люмин. Она стояла рядом, в расшитом золотыми драконами платье, с маленькой Юэ на руках и Суном, который держался за её юбку.

— Моя семья, — сказал он, и эти два слова заставили плакать даже старых, закалённых генералов.

— Моя императрица, — добавил он, протягивая ей руку.

Люмин взяла его за руку и сделала шаг — навстречу новой жизни, навстречу империи, навстречу будущему.

Скарамучча на церемонии не было.

Он исчез за год до этого. Без предупреждения, без объяснений. Просто встал и ушёл — взял мешок золота, любимого сокола и направился на запад, за горы, за границы империи.

— Он не вернётся, — сказал Сяо, когда ему доложили. — Он понял, что проиграл.

— А если вернётся? — спросила Люмин.

— Тогда он будет иметь дело со мной.

Скарамучча не вернулся. Говорили, что он поселился в небольшом королевстве за морем, женился на местной красавице, открыл торговую лавку. Говорили, что он стал пиратом. Говорили, что умер в пути от лихорадки.

Люмин не знала, что правда, а что вымысел. И не хотела знать. Главное — он был далеко. Очень далеко. Так далеко, что не мог причинить боль ни ей, ни её детям, ни её мужу.

Юэ, жена Скарамуччи, получила свободу.

Императорским указом Сяо расторг их брак — «в связи с отсутствием мужа более двух лет». Юэ могла вернуться к отцу, в свой родной дом, но попросила разрешения остаться во дворце.

— Я привыкла к этому месту, — сказала она. — Здесь есть те, кто мне дорог.

Она стала старшей фрейлиной императрицы — тихой, незаметной, но надёжной, как старый дуб. Она часто сидела с детьми Люмин, когда у той были дела, и Сунь называл её «тётя Юэ».

Кадзуха, брат Сяо, через два года после его коронации привёз во дворец молодую жену.

Она была дочерью торговца из южных провинций — живой, смешливой, с веснушками на носу. Звали её Лань.

— Она не знатного рода, — сказал Кадзуха, представляя её императору. — Но я люблю её. И она родила мне дочь.

Дочь назвали Мэй — в честь лучшей подруги Люмин. Мэй (взрослая, уже не служанка, а главная казначея дворца) была тронута до слёз.

— Я никогда не думала, что у меня будет тёзка из императорской семьи, — сказала она, утирая глаза.

— Заслужила, — ответил Кадзуха.

Маленькая Мэй — или Мэй-младшая, как её называли во дворце — росла живой, озорной, с вечным бантом в волосах и смехом, который разносился по всем коридорам.

Дети играли вместе каждый день.

Сунь — серьёзный, ответственный, как отец. Юэ — хитрая, улыбчивая, как мать. Мэй — шумная, весёлая, как её бабушка Лань.

Они бегали по саду, запускали воздушных змеев, ловили лягушек в пруду и однажды — к ужасу императрицы — устроили штаб в кустах пионов.

— Мы будем править миром, — заявил Сунь, водружая на голову картонную корону.

— А я буду твоей советницей, — сказала Юэ. — Потому что я умнее.

— А я буду поваром, — добавила Мэй. — Потому что я люблю печенье.

Люмин смотрела на них из окна и смеялась. Сяо стоял рядом, обняв её за плечи.

— Они счастливы, — сказал он.

— Счастливее нас, — ответила Люмин.

— Это хорошо. Значит, мы всё сделали правильно.

Они стояли у окна, смотрели на детей, на солнце, которое садилось за горизонт, и молчали. Молчание было тёплым, как летний вечер.

— Помнишь, как мы встретились? — спросил Сяо.

— Ты сидел в своих покоях и пил чай. Я принесла халат. На нём было пятно.

— Ты убрала его и не сказала никому.

— Потому что не хотела, чтобы кого-то наказали.

— А я прислал тебе серебро.

— Три монеты.

— Ты отдала одну госпоже Хуа, одну Каю, одну матери.

— Откуда ты знаешь?

— Кай доложил.

Люмин рассмеялась.

— Ты всегда следил за мной.

— Я всегда любил тебя, — поправил Сяо. — Даже тогда. Просто не знал этого.

Она повернулась к нему и поцеловала — легко, по-домашнему, как целуют после долгого дня.

— А теперь знаешь?

— Теперь знаю, — ответил он.

В комнату вбежал Сунь, за ним — Юэ и Мэй.

— Мама, папа! Идите смотреть! Мы построили замок из песка!

— Из грязи, — уточнила Юэ. — Потому что песок кончился.

— Но он красивый! — добавила Мэй.

Люмин и Сяо переглянулись, взялись за руки и вышли в сад.

Солнце садилось за горизонт, золотя листья старых деревьев. Дети бегали вокруг замка из мокрой земли и палок, спорили, смеялись, падали, вставали. Где-то вдалеке играла музыка — это Кадзуха взял свою флейту и наигрывал мелодию, которую сочинил для Лань.

Императрица Сянь Юй и мать Люмин сидели на скамейке в тени, пили чай и обсуждали новые узоры для вышивки. Император Чжун Ли учил внука играть в шахматы — но Сунь больше интересовался тем, как сбросить фигуры со стола, чем правилами.

— Это и есть счастье? — спросила Люмин, глядя на эту картину.

— Это и есть жизнь, — ответил Сяо.

Он обнял её, и они стояли так, пока солнце не скрылось за горизонтом. Вечер был тёплым, пахло цветущим жасмином и счастьем.

— Я люблю тебя, — сказал Сяо.

— Я знаю, — ответила Люмин. — Я тоже.

Они поцеловались — легко, как в первый раз.

Дети закричали:

— Фу, противно!

— Мама с папой целуются!

— Это заразно?

Люмин рассмеялась и побежала догонять их. Сяо — следом.

Они бегали по саду, как дети — император и императрица, отец и мать, муж и жена. И не было в этот момент ничего важнее, чем смех детей и тепло любимых рук.

Империя процветала. Мир наступил. История закончилась там, где начинается счастье.

Конец.