22

Глава двадцать вторая: Между жизнью и надеждой

Восстановление шло медленно — как весенний ручей, который пробивает себе дорогу сквозь талый снег.

Люмин не могла вставать ещё целую неделю. Она лежала в постели, слушала, как за окном завывает вьюга, и смотрела, как Мэй суетится по комнате, поправляя одеяла, подкладывая подушки, меняя отвары.

— Ты меня задушишь своей заботой, — сказала Люмин однажды, когда Мэй в десятый раз за день спросила, не холодно ли ей.

— Задушу, но согрею, — ответила Мэй. — У меня приказ господина Сяо: чтобы ты ни в чём не нуждалась.

— Он слишком много на себя берёт.

— Он тебя любит. Это разные вещи.

Люмин не спорила. Она знала, что Мэй права.

Сяо проводил с ней каждую свободную минуту. Он приходил утром перед советом, сидел рядом, держал за руку, смотрел на неё — и молчал. Он боялся говорить. Боялся, что слова разбудят ту самую темноту, из которой она только что выбралась.

— Ты можешь со мной разговаривать, — сказала Люмин однажды. — Я не стеклянная.

— Знаю, — ответил он. — Но я всё равно боюсь.

— Чего?

— Что ты исчезнешь. Как во сне.

Она взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Я здесь, — сказала она. — Я не исчезну. Я обещаю.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — долго, благоговейно.

— Тогда я буду верить.

Мать приходила каждый день. Она приносила еду — свою, домашнюю, приготовленную на маленькой кухне в её комнатах. Супы, каши, травяные отвары.

— Во дворце не умеют готовить для больных, — ворчала она, ставя на стол очередную миску. — Одна химия. А тебе нужно натуральное.

— Мама, — улыбалась Люмин. — Здесь лучшие повара империи.

— Плевать я хотела на лучших поваров. Я — твоя мать. Я знаю, что тебе нужно.

Люмин ела и чувствовала, как с каждой ложкой возвращаются силы. Материнская любовь была лучшим лекарством — она знала это с детства.

Мива приходила после уроков. Она садилась на край кровати, клала голову на плечо Люмин и рассказывала о своих успехах.

— Учитель сказал, что я пишу лучше всех в классе, — хвасталась она. — Даже мальчики завидуют.

— Ты умница, — Люмин гладила её по голове. — Я горжусь тобой.

— А ты поправишься?

— Поправлюсь.

— Скоро?

— Скоро.

Мива кивала, вытирала непрошеную слезу и убегала делать уроки.

На десятый день Люмин встала в первый раз.

Ноги дрожали, голова кружилась, но она стояла. Держась за спинку кровати, потом за руку Мэй, потом за подоконник.

— Я могу, — сказала она, делая первый шаг.

— Тихо-тихо, — Мэй поддерживала её под локоть. — Не спеши.

— Я должна ходить. Я не могу вечно лежать.

Она дошла до двери и обратно — пятнадцать шагов. Маленькая победа, но победа.

Когда Сяо увидел её стоящей, он побледнел.

— Ложись, — сказал он. — Тебе нельзя.

— Мне нужно, — ответила Люмин. — Если я не буду двигаться, мышцы атрофируются.

— Какие мышцы? Ты беременна!

— Беременные женщины должны двигаться. Я читала.

Сяо посмотрел на неё, потом на Мэй, потом снова на неё.

— Ты читала? — переспросил он.

— В твоей библиотеке. Книги по медицине.

Он не нашёлся, что ответить. Только покачал головой и вздохнул.

— Ты сведёшь меня с ума.

— Уже свела, — улыбнулась Люмин.

Через две недели Люмин уже могла ходить по комнате без посторонней помощи. Через три — вышла в коридор. Через месяц — гуляла по саду, закутанная в меха, под руку с императрицей.

— Ты становишься сильнее, — сказала Сянь Юй, глядя на бледное, но уже не такое измождённое лицо Люмин.

— Я должна быть сильной, — ответила Люмин. — Ради ребёнка.

— И ради него, — императрица кивнула. — И ради себя. И ради моего сына, который без тебя не живёт, а существует.

Люмин промолчала. Она знала. Она чувствовала это каждую минуту.

Но в её сердце жил страх. Тот самый, который не уходил даже в самые светлые моменты. Страх за ребёнка. За то, что яд мог повредить ему. За то, что она носила под сердцем не просто дитя, а возможное уродство, возможную болезнь, возможную смерть.

Она не говорила об этом вслух. Но думала — постоянно.

Лекарь приходил два раза в неделю. Щупал живот, слушал пульс, задавал вопросы.

— Ребёнок растёт, — говорил он. — Сердце бьётся ровно. Шевелится.

— Он здоров? — спрашивала Люмин.

— Пока看不出, — лекарь разводил руками. — Внутриутробно — да. Но родится — увидим.

— А если яд...

— Яд вышли, госпожа. Организм очистился. Ребёнок не пострадал. Но я не могу гарантировать на сто процентов. Ни один лекарь не может.

Люмин кивала и продолжала ждать.

Скарамучча после покушения затих.

Он не появлялся на общих мероприятиях, не интриговал открыто, не строил козней. Его люди тоже притихли — словно звери, залёгшие на дно.

Но Кай докладывал: он не сдался. Он искал новые способы. Новых союзников. Новый яд.

— Он не остановится, — сказал Кай, когда они с Сяо остались вдвоём. — Вы это знаете.

— Знаю, — ответил Сяо. — Поэтому я должен его опередить.

— Что вы задумали?

— Пока ничего. Но когда придёт время — я буду готов.

Кай поклонился и вышел. Он не задавал лишних вопросов. Он знал: наследный принц не тот человек, который говорит о своих планах вслух.

Юэ, жена Скарамуччи, тайком приходила к Люмин.

Это случилось через месяц после покушения, когда Люмин уже достаточно окрепла, чтобы принимать гостей. Юэ появилась на пороге её комнаты — маленькая, бледная, с красными глазами.

— Можно? — спросила она тихо.

Люмин удивилась, но кивнула.

— Входи.

Юэ вошла, опустилась на колени и коснулась лбом пола.

— Простите меня, — сказала она. — Простите за то, что сделал мой муж. Я не знала. Я ничего не знала. Если бы я знала, я бы предупредила.

— Встань, — сказала Люмин. — Ты не виновата.

Юэ поднялась, но продолжала стоять, опустив глаза.

— Я пришла не оправдываться, — сказала она. — Я пришла сказать, что я на вашей стороне. Если я узнаю что-то ещё — я скажу вам. Мой муж — чудовище. Я не хочу быть с ним. Я хочу свободы.

— Чем я могу тебе помочь? — спросила Люмин.

— Ничем, — Юэ покачала головой. — Но я хочу, чтобы вы знали: вы не одна. Даже среди врагов есть те, кто на вашей стороне.

Люмин посмотрела на неё долгим взглядом.

— Садись, — сказала она, указывая на стул. — Хочешь чаю?

— Мне нельзя. Он может узнать.

— Тогда просто посиди.

Юэ села. Они сидели молча — две женщины, которых судьба заперла в одной клетке с хищником. И в этом молчании была сила.

Люмин пила отвары, ела каши, гуляла по саду. С каждым днём она чувствовала себя лучше — крепче, увереннее. Живот начал округляться — незаметно для посторонних, но она видела.

Она часто клала руки на живот и прислушивалась к себе. Там, внутри, теплилась жизнь — маленькая, хрупкая, но упрямая.

— Ты сильный, — шептала она. — Ты выживешь. Я сделаю всё, чтобы ты выжил.

И верила в это.

Сяо подарил ей маленький амулет из нефрита — сидящего дракона, свернувшегося кольцом.

— Это для защиты, — сказал он, надевая его ей на шею. — Мой дед носил его на войне. Он прошёл через сто битв и остался жив. Теперь он будет с тобой.

— Я не воин, — улыбнулась Люмин.

— Ты воин, — ответил он. — Самый сильный из всех, кого я знаю.

Она носила амулет не снимая — даже во сне.

Зима заканчивалась. Снег таял, сосульки звенели на ветру, в саду набухали почки. Люмин стояла у окна, смотрела, как капли падают с крыши, и улыбалась.

Она выжила. Ребёнок выжил. Враг затих.

Война ещё не была окончена. Но этот бой был выигран.

— О чём ты думаешь? — спросил Сяо, подходя сзади и обнимая её за плечи.

— О весне, — ответила Люмин.

— Что с ней?

— Что она всё равно наступает. После любой зимы.

Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза и почувствовала, как внутри шевельнулась новая жизнь.

Ребёнок тоже ждал весны.

Конец двадцать второй главы.