21

Глава двадцать первая: Второе рождение

Она плыла.

Сквозь густую, липкую темноту, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни прикосновений. Только пустота. Только тяжесть, которая давила на грудь и не давала дышать. А потом где-то далеко-далеко возник голос — тонкий, едва различимый, но такой родной, что сердце дрогнуло.

«Вернись».

Она не знала, кому принадлежит этот голос. Может быть, матери. Может быть, Миве. А может быть, ему — тому, кто держал её за руку даже во сне.

«Вернись, прошу тебя».

Она попыталась ответить, но язык не слушался. Попыталась открыть глаза — веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины.

«Я не дам тебе умереть».

Она чувствовала его присутствие — тёплое, живое, пульсирующее рядом. Он был здесь. Он ждал. И пока он ждал, она не могла уйти.

«Вернись. Пожалуйста. Я не могу без тебя».

Темнота стала рассеиваться. Сначала появились звуки — тихий треск углей в камине, чьё-то прерывистое дыхание, шорох одежды. Потом запахи — горьковатый отвар трав, сандаловое масло, дым. А потом боль.

Острая, пульсирующая боль в груди, в животе, в каждой клеточке тела.

Люмин открыла глаза.

Потолок был ей незнаком. Высокий, с тёмными балками, расписанными золотыми драконами. Не её маленькая комната в покоях Сяо. Другая — больше, светлее, с широкими окнами, за которыми кружил снег.

Она лежала на высокой кровати под балдахином, укрытая несколькими одеялами. В камине горел огонь — жаркий, почти летний. Рядом, положив голову на край кровати, спал Сяо.

Она смотрела на него и не верила своим глазам. Он похудел, под глазами залегли тени, волосы были не собраны в хвост, а висели спутанными прядями. Одежда — мятая, в пятнах — явно не менялась несколько дней.

Она протянула руку — с трудом, словно поднимала не конечность, а бревно — и коснулась его волос.

Сяо вздрогнул и поднял голову. Его глаза — красные, воспалённые от бессонницы — встретились с её глазами.

— Ты проснулась, — сказал он. Не спросил. Сказал. И в этом слове было столько всего — и облегчение, и благодарность, и боль, которая всё ещё не прошла.

— Я здесь, — прошептала Люмин.

Он не бросился к ней — он боялся. Боялся, что это сон, что она снова закроет глаза и исчезнет. Он медленно взял её руку, прижал к своей щеке, закрыл глаза.

— Ты тёплая, — сказал он. — Живая.

— Живая, — повторила она.

Он заплакал.

Люмин никогда не видела, чтобы Сяо плакал — даже тогда, в комнате лекаря, когда узнал о беременности, слёзы были сдержанными, почти незаметными. Сейчас он плакал навзрыд, уткнувшись лицом в её ладонь, и его плечи тряслись.

— Я думал, ты умрёшь, — сказал он сквозь рыдания. — Два дня. Два дня ты не просыпалась. Я думал, что потерял тебя.

— Я не могу умереть, — ответила Люмин, поглаживая его по голове. — Я обещала.

— Кому?

— Тебе.

Он поднял голову, посмотрел на неё. Его лицо было мокрым от слёз, и он был прекрасен — прекраснее, чем когда-либо. Потому что слёзы смыли с него маску наследного принца, оставив только человека. Только мужчину, который любил женщину.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя так сильно, что это сводит меня с ума.

— Я знаю, — ответила Люмин. — Я тоже.

Он осторожно, словно боясь сломать, притянул её к себе и поцеловал — в лоб, в щёки, в уголки губ. Нежно, благоговейно, как целуют икону.

— Больше никогда не пугай меня так, — сказал он.

— Постараюсь, — улыбнулась она.

В дверь постучали. Сяо нехотя отстранился и вытер лицо рукавом.

— Войдите.

Вошел лекарь — главный, старый, с седой бородой. Увидев Люмин с открытыми глазами, он замер, потом быстро заморгал — словно не верил себе.

— Госпожа, — сказал он, подходя к кровати. — Вы пришли в себя. Как вы себя чувствуете?

— Слабость, — ответила Люмин. — Голова кружится. И больно здесь, — она коснулась груди.

— Яд повредил внутренние органы, — лекарь взял её за запястье, проверяя пульс. — Но организм справляется. Ребёнок жив, сердце бьётся ровно. Вы сильная, госпожа. Очень сильная.

— Ребёнок жив? — переспросила Люмин, и слёзы сами потекли по её щекам.

— Жив, — подтвердил лекарь. — И, кажется, очень упрямый. Как его мать.

Она рассмеялась — слабо, надтреснуто, но искренне.

— Когда я смогу встать?

— Через несколько дней. Сначала нужно восстановить силы. Пить отвары, много отдыхать. Никакой работы.

— Я буду следить, — сказал Сяо. Лицо его уже было сухим, но в глазах всё ещё стояла боль. — Ни одной бумаги. Ни одного свитка. Пока лекарь не разрешит.

— Но у меня есть обязанности...

— Твоя единственная обязанность сейчас — выжить, — перебил он. — Всё остальное подождёт.

Люмин хотела возразить, но посмотрела на его лицо — измученное, постаревшее за два дня — и закрыла рот. Она поняла. Она испугала его до смерти. И теперь он будет защищать её даже от неё самой.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду отдыхать.

Сяо выдохнул — словно только сейчас поверил, что она действительно согласилась.

Весть о том, что Люмин очнулась, разнеслась по дворцу быстрее ветра.

Мэй ворвалась в комнату первой — лекарь ещё не успел уйти. Она бежала через весь дворец, расталкивая слуг и стражников, и влетела в дверь с такой силой, что та едва не слетела с петель.

— Госпожа! — закричала она, бросаясь к кровати. — Вы живы! Вы правда живы!

— Жива, — улыбнулась Люмин. — Благодаря тебе.

— Чему? — Мэй замерла.

— Ты спасла меня. Своими руками. Если бы не ты, я бы умерла.

Мэй посмотрела на неё, потом на Сяо, потом снова на неё.

— Я просто... я испугалась, — сказала она растерянно. — Я не думала. Я сделала, как бабка учила.

— Ты спасла не только меня, — Люмин взяла её за руку. — Ты спасла моего ребёнка.

Мэй разрыдалась. Она рухнула на колени у кровати и зарыдала в голос, как ребёнок — от страха, от облегчения, от счастья.

— Я думала, вы умрёте, — выла она. — Я думала, я не успела. Я думала...

— Ты успела, — перебил Сяо. — Ты была быстрее смерти. Я никогда этого не забуду.

Мэй подняла на него заплаканное лицо.

— Ваше высочество, я... я не заслуживаю...

— Ты заслуживаешь всего, — сказал Сяо. — С сегодняшнего дня ты не просто служанка. Ты — фрейлина. Личная фрейлина моей жены. С жалованьем, с комнатой, с прислугой.

— Что? — Мэй вытаращила глаза.

— Ты слышала.

— Я не знаю, как быть фрейлиной. Я умею только стирать и...

— Научишься, — перебил Сяо. — Умная — научишься.

Мэй открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Я согласна, — выпалила она. — Конечно согласна. Спасибо, ваше высочество. Спасибо, госпожа. Я не подведу.

— Я знаю, — сказала Люмин.

Мать Люмин пришла через полчаса. Она не плакала — уже выплакала все слёзы за эти два дня. Она просто подошла к кровати, села на край, взяла дочь за руку и долго смотрела на неё.

— Жива, — сказала она наконец.

— Жива, — ответила Люмин.

— Ты меня чуть в гроб не загнала.

— Прости, мама.

— Дура, — мать шмыгнула носом. — Ты всегда была дурой. Даже в детстве. Помнишь, как ты полезла на крышу за воздушным змеем? Упала, руку сломала.

— Помню.

— А теперь ты полезла в чашку с ядом.

— Я не знала, что там яд.

— А надо было знать, — мать вздохнула. — Во дворце нельзя пить ничего, что не проверили. Я тебя учила.

— Учила, — согласилась Люмин. — Я забыла.

— Больше не забывай, — мать сжала её руку. — У тебя теперь ребёнок. Ты отвечаешь не только за себя.

— Обещаю.

— То-то.

Они помолчали. Потом мать наклонилась и поцеловала Люмин в лоб — сухими, потрескавшимися губами.

— Люблю тебя, дочка, — сказала она. — Не умирай больше.

— Постараюсь.

Мива вошла тихо — не так, как обычно, с криком и топотом, а робко, на цыпочках, словно боялась нарушить тишину. Она была бледной, с красными глазами — явно плакала.

— Люмин, — позвала она.

— Иди сюда, — Люмин протянула руку.

Мива подбежала и уткнулась ей в плечо.

— Я так боялась, — прошептала она. — Я думала, ты умрёшь, как папа.

— Я не умерла, — Люмин погладила её по голове. — Я здесь.

— Не умирай, пожалуйста, — Мива подняла на неё заплаканные глаза. — Обещай.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь, — сказала Люмин.

Мива кивнула, вытерла слёзы и села рядом — как в детстве, когда они сидели на крыше и смотрели на фонари.

Императрица Сянь Юй пришла, когда уже стемнело.

Она была в трауре — чёрное платье, чёрные бусы, никаких украшений. Увидев Люмин с открытыми глазами, она перекрестилась и тихо сказала:

— Слава богам.

— Ваше величество, — Люмин попыталась приподняться, но императрица жестом остановила её.

— Лежи. Не смей вставать.

Она села на стул у кровати, взяла Люмин за руку и долго смотрела на неё.

— Ты напугала меня, — сказала она. — Я уже думала... неважно. Ты жива. Это главное.

— Простите, ваше величество. Я не хотела.

— Кто ж хотел? — императрица горько усмехнулась. — Это он хотел. Мой младший сын. Змеёныш.

— Нет доказательств, — тихо сказала Люмин.

— Доказательства не нужны, когда всё и так ясно, — императрица сжала её руку. — Но мы ничего не можем сделать. Пока он не перейдёт черту. Или пока не умрёт император.

Люмин вздрогнула.

— Не бойся, — императрица погладила её по руке. — Он не посмеет больше. Император предупредил его. Ещё одна попытка — и он лишится всего. Даже головы.

— Вы уверены?

— В том, что он не посмеет? Нет. В том, что император сдержит слово? Да.

Они помолчали.

— Как ребёнок? — спросила императрица.

— Жив, — ответила Люмин. — Лекарь сказал, очень упрямый.

— Это хорошо, — императрица улыбнулась. — Упрямые выживают. В этом мире без упрямства никуда.

Она встала, поправила одеяло, придвинула поближе чашку с отваром.

— Отдыхай, — сказала она. — Завтра я навещу тебя снова.

— Спасибо, ваше величество.

— Спасибо тебе, — ответила императрица. — За то, что выжила.

Она вышла. Люмин закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без боли, без страха.

В ту же ночь, в другом крыле дворца, принц Скарамучча сидел в темноте и смотрел на стену.

Он знал. Ему уже доложили: она очнулась. Ребёнок жив.

Его план провалился.

— Она выжила, — сказал он в пустоту. — Как у неё это получилось?

Из тени выступил шпион.

— Служанка откачала её, господин. Своими руками. Сделала быстрее, чем пришёл лекарь.

— Мэй, — Скарамучча усмехнулся. — Простая прачка. Никчёмная девка. И она разрушила всё.

— Что прикажете сделать с ней, господин?

— Пока ничего, — Скарамучча потер виски. — Слишком много внимания. Отец следит за мной. Брат тоже. Надо затаиться.

— Надолго, господин?

— Не знаю. Но наказание придёт. Рано или поздно.

Он поднялся, подошёл к окну. За стёклами кружил снег — белый, чистый, равнодушный.

— Рано или поздно, — повторил он.

В маленькой комнате, где жила Юэ, молодая жена Скарамуччи, кто-то тихо плакал.

Но это были слёзы облегчения.

Юэ стояла на коленях перед тайным алтарём и благодарила Будду за то, что Люмин выжила.

— Спасибо, — шептала она. — Спасибо за её жизнь. Спасибо за жизнь её ребёнка. Спасибо за мою свободу.

Она не знала, станет ли она свободной. Но надежда — это то, что остаётся у человека, когда отнято всё остальное.

А надежда была.

Конец двадцать первой главы.