20

Глава двадцатая: Чай с полынью

Известие о беременности Люмин разнеслось по дворцу быстрее лесного пожара.

Служанки перешёптывались в коридорах, стражники поздравляли друг друга кивками, даже повара на кухне жарилиextra порцию лепёшек «для будущего наследника». Дворец ожил, наполнился каким-то новым, светлым дыханием. Все, кто был на стороне Сяо, чувствовали: теперь их положение укрепилось. Ребёнок — это будущее. Ребёнок — это надежда.

Люмин эти дни казались сном. Хорошим, тёплым сном, из которого не хотелось просыпаться.

Мэй стала её тенью — только более говорливой и суетливой. Она появлялась в покоях Люмин с первыми лучами солнца и уходила только тогда, когда свечи уже догорали. Она носила подушки, чтобы Люмин было удобнее сидеть, меняла одеяла, проверяла, не сквозит ли из окон.

— Тебе не обязательно так суетиться, — сказала Люмин однажды, когда Мэй в пятый раз за утро поправила занавески.

— Обязательно, — отрезала Мэй. — У тебя внутри маленький человечек. Я должна убедиться, что ему ничего не угрожает.

— Ему ничего не угрожает.

— Пока не угрожает, — Мэй поджала губы. — Но я начеку.

Сяо тоже изменился. Он всегда был внимательным, но теперь его забота стала почти осязаемой — плотной, как шерстяное одеяло, которым он укутывал Люмин, когда они сидели у камина.

— Тебе нужно больше отдыхать, — говорил он, убирая бумаги с её стола. — Я найду другого писца.

— Я хочу работать, — возражала Люмин. — Если я буду сидеть без дела, я сойду с ума.

— Тогда работай понемногу. Но не переутомляйся.

Он приносил ей фрукты — редкие в зимнюю пору, заказанные за огромные деньги в южных провинциях. Он приносил книги — лёгкие, весёлые, чтобы она не грустила. Он сидел рядом и читал вслух, когда у неё болели глаза.

— Ты балуешь меня, — сказала Люмин, когда он в очередной раз поднёс к её губам виноградину.

— Я люблю тебя, — ответил он. — Это разные вещи.

Императрица Сянь Юй стала заходить почти каждый день.

— Свежий воздух полезен для будущей матери, — говорила она, укутывая Люмин в шубу из лисьего меха. — Идём, покажу тебе зимний сад. Там сейчас цветут камелии — розовые, как твои щёки.

Они гуляли по расчищенным дорожкам, императрица — под руку с Люмин, и говорили о женском. О том, как трудно выносить ребёнка, как важно не нервничать, как правильно питаться.

— Я сама потеряла первого ребёнка, — сказала однажды императрица, глядя на замёрзший пруд. — Была молодая, глупая, не слушалась советов. Носилась по дворцу, не берегла себя. И однажды упала. Кровь... — она замолчала, сглотнула. — Не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое.

— Я буду осторожна, — пообещала Люмин.

— Знаю, — императрица сжала её руку. — Ты умнее меня. И сильнее.

Императрица приказала сшить для Люмин самую тёплую одежду во всём дворце. За одну неделю три портнихи работали не покладая рук, и в результате появились два платья на меху — одно тёмно-вишнёвое, другое изумрудное — и три пары шерстяных чулок, и пуховый платок, и шапка с собольей опушкой.

— Это слишком, — сказала Люмин, глядя на груду обновок.

— Это необходимо, — отрезала императрица. — Зима будет суровой.

Но самым дорогим подарком оказались перчатки от Сяо.

Он принёс их вечером, когда они сидели у камина. В маленькой деревянной коробочке, обитой бархатом изнутри, лежали перчатки из тонкой чёрной кожи, расшитые серебряными нитями. На тыльной стороне каждой был вышит дракон — не золотой, как на императорских регалиях, а серебряный, почти незаметный в полумраке.

— Это чтобы твои руки не мёрзли, когда ты будешь гулять, — сказал Сяо, надевая перчатки на её пальцы. Кожа была мягкой, тёплой, словно живой.

— Они красивые, — прошептала Люмин, разглядывая вышивку.

— Не такие красивые, как твои руки, — ответил он.

Она покраснела и уткнулась ему в плечо. Он обнял её, осторожно, чтобы не передавить живот — хотя живота ещё не было видно, он уже обращался с ней как с хрупкой вазой.

— Ты делаешь меня счастливой, — сказала Люмин.

— Я только учусь, — ответил он. — У меня хороший учитель.

Они сидели у камина, глядя на огонь, и не замечали времени. Снег падал за окном, ветер выл в трубе, а им было тепло и спокойно.

Так прошла неделя. И другая.

Люмин привыкла к новому состоянию — к лёгкой тошноте по утрам, к переменам настроения, к постоянному чувству голода, которое возникало в самые неожиданные моменты. Она была счастлива. По-настоящему, глубоко, без остатка.

В тот день всё началось как обычно.

Люмин проснулась рано, позавтракала рисовой кашей с сухофруктами — её новым любимым блюдом, — и села за работу. Сяо был на совете, и она решила переписать несколько свитков, чтобы не отставать от графика.

Мэй принесла чай.

— Твой любимый, — сказала она, ставя на стол глиняный чайник. — С жасмином и мёдом. Я сама заварила.

— Спасибо, — улыбнулась Люмин.

Она выпила чашку, потом вторую. Чай показался ей немного горьковатым — может быть, мёд попался другой? — но она не придала этому значения.

Через полчаса голова начала кружиться.

Сначала Люмин подумала, что это обычная слабость — беременность иногда давала о себе знать. Но кружение не проходило, наоборот, становилось сильнее. В ушах зашумело, перед глазами поплыли чёрные точки.

— Мэй, — позвала она. — Мне нехорошо.

Мэй возилась в соседней комнате, перебирая одежду.

— Сейчас приду, — крикнула она.

Люмин попыталась встать, но ноги не слушались. Она упала обратно в кресло, потом сползла на пол. Сознание уходило, как вода из прорванного кувшина. Она ещё успела подумать: «Ребёнок...», и провалилась в темноту.

Мэй вошла через минуту.

— Госпожа, я хотела спросить насчёт платья на завтра... — она замолчала, увидев Люмин на полу. — Госпожа? Люмин?!

Она бросилась к ней, перевернула на спину. Лицо Люмин было бледным, губы — синеватыми, глаза закрыты.

— Нет, нет, нет, только не это, — Мэй схватила её за запястье, ища пульс. Пульс был — слабый, но был. — Лекаря! — закричала она. — Позовите лекаря!

В комнату вбежала служанка, но Мэй остановила её:

— Стой! Лекарь старый, он будет идти вечность. Я сама.

Она вспомнила, как в детстве её бабка откачивала людей, которые выпили отраву. Говорила: «Надо, чтоб вышло всё наружу. Пока не вышло — не поздно».

Мэй перевернула Люмин на бок, засунула два пальца ей в рот и надавила на корень языка. Люмин не реагировала.

— Давай же, — прошептала Мэй, нажимая сильнее.

Люмин закашлялась, потом её вырвало — густой коричневой жижей, пахнущей жасмином и горечью.

— Ещё, — приказала Мэй.

Она повторила процедуру, пока Люмин не вырвало водой — чистой, без запаха. Только тогда она остановилась.

— Воды, — сказала служанке. — Тёплой. И чистое полотенце.

Она прополоскала Люмин рот, умыла лицо, вытерла губы. Люмин дышала — тяжело, но ровно. Цвет лица стал лучше — не розовый, но уже не синюшный.

— Кай! — закричала Мэй в коридор. — Кай, иди сюда!

Кай прибежал через десять секунд — быстрее, чем она ожидала. Увидев Люмин на полу, в луже рвоты, он побледнел, но не растерялся.

— Что случилось?

— Её отравили, — Мэй кивнула на чайник. — В чае была отрава. Я откачала, но она без сознания. Беги к господину Сяо. Скажи, что случилось. Бегом!

Кай исчез.

Мэй осталась сидеть рядом с Люмин, держа её за руку, и молиться всем богам, которых знала.

— Только не умирай, — шептала она. — Ты не имеешь права умирать. У тебя ребёнок. У тебя муж. У тебя я. Слышишь? Я тебе этого не прощу.

Сяо ворвался в комнату через пять минут.

Он был бледнее мела, глаза горели бешенством. Увидев Люмин на полу, он рухнул на колени рядом с ней и взял её лицо в свои ладони.

— Люмин, — позвал он. — Открой глаза. Люмин!

Она не реагировала.

— Что случилось? — спросил он у Мэй.

— Её отравили, — Мэй указала на чайник. — Я откачала, как умела. Она дышит. Пульс есть. Но без сознания.

— Лекаря!

— Уже послали.

— Позовите ещё двоих! Троих! Всех лекарей, какие есть во дворце!

Слуги разбежались.

Сяо сидел на полу, прижимая Люмин к себе, и не замечал, что её рвота испачкала его парадный халат. Он смотрел на неё и не видел ничего вокруг.

— Я не дам тебе умереть, — прошептал он. — Слышишь? Я не дам.

Весть об отравлении разнеслась по дворцу быстрее, чем новость о беременности.

Императрица прибежала первой — в домашнем халате, непричёсанная, без единой драгоценности. Увидев Люмин на руках у Сяо, она замерла на пороге, потом медленно перекрестилась.

— Боги, — прошептала она. — Только не это.

Мать Люмин пришла через десять минут — ей было дальше. Она не плакала, не кричала. Она подошла к дочери, взяла её за руку, пощупала пульс.

— Жива, — сказала она. — Слава богам, жива.

— Что с ребёнком? — спросила императрица.

— Не знаю, — мать покачала головой. — Сначала надо поднять её.

Лекари пришли все трое — старый главный лекарь и двое его помощников. Они осмотрели Люмин, понюхали чай, переглянулись.

— Полынь, — сказал главный лекарь. — Смешанная с чем-то ещё. Сильный яд. Если бы не госпожа Мэй, которая откачала... — он не договорил.

— Если бы не Мэй? — переспросил Сяо.

— Она спасла вашу жену, господин, — лекарь поклонился Мэй. — Своими руками. Без неё... через полчаса было бы поздно.

Сяо посмотрел на Мэй. Та стояла у стены, бледная, с красными глазами, и мелко тряслась.

— Я... я просто испугалась, — сказала она. — Я не думала, я сделала, как бабка учила.

— Ты спасла её, — сказал Сяо. — Я никогда этого не забуду.

Мэй разрыдалась — от страха, от облегчения, от всего сразу.

Люмин перенесли на кровать. Лекари дали ей отвар из корня женьшеня и каких-то трав, чтобы поддержать сердце, но предупредили: она может не просыпаться несколько дней.

— Яд повредил внутренние органы, — сказал главный лекарь. — Её тело борется. Нам остаётся только ждать.

— А ребёнок? — спросила мать Люмин.

— Ребёнок жив, — лекарь вздохнул. — Пока жив. Но если госпожа не очнётся в ближайшие дни...

Он не договорил.

Император Чжун Ли не пришёл к Люмин — он отправился в другое место.

Он вошёл в покои Скарамуччи без стука, без доклада, с двумя телохранителями за спиной. Скарамучча сидел у стола с чашкой вина и делал вид, что удивлён.

— Отец? Что случилось?

— Не притворяйся, — сказал император. — Ты знаешь, что случилось.

— Не имею понятия.

Император прошёлся по комнате, заглядывая в шкафы, в сундуки, под кровать. Скарамучча не мешал — он знал, что чист. Он уничтожил все улики.

Но не все.

Император открыл маленький шкафчик в углу, за грудой свитков. Там стоял глиняный горшочек с белым порошком, пахнущим горькой полынью.

— Что это? — спросил император, показывая находку.

— Понятия не имею, — Скарамучча пожал плечами. — Может, приправа. Повара иногда оставляют у меня свои вещи.

Император посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты позоришь наш род, — сказал он. — Травить беременную женщину — это ниже даже тебя.

— Я ничего не делал, — ответил Скарамучча.

— Доказательств нет, — император сжал горшочек так, что тот треснул. — Я знаю. Поэтому ты останешься безнаказанным. Но знай: если она умрёт, я лишу тебя всех прав. Сделаю нищим. Изгоню из дворца. Ты будешь жить на улице и просить милостыню.

— Вы не посмеете, — усмехнулся Скарамучча.

— Посмею, — император бросил горшочек на пол, и тот разбился вдребезги. — Я император. Я могу всё.

Он вышел, не оглядываясь.

Скарамучча остался сидеть, глядя на осколки.

— Всё равно, — прошептал он. — Всё равно выиграю я.

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Сяо не спал ни одной.

Он сидел у постели Люмин, держал её за руку и ждал. Иногда он вставал, подходил к окну, смотрел на снег. Иногда пил чай, который приносила Мэй. Иногда разговаривал с Люмин — тихо, почти шёпотом.

— Ты должна проснуться, — говорил он. — Ты обещала. Помнишь? На празднике фонарей ты загадала желание. Ты загадала, чтобы мы были вместе. Нельзя обманывать судьбу.

Мать Люмин сидела в кресле у стены, перебирая чётки. Она не плакала — слёзы кончились на вторые сутки. Она только молилась — беззвучно, одними губами.

Мива приходила каждый час. Она садилась на край кровати, гладила сестру по руке и шептала: «Люмин, вернись. Пожалуйста. Я буду хорошей, я не буду капризничать, я всё выучу. Только вернись».

Императрица приходила утром и вечером. Она приносила свежие цветы — белые хризантемы, любимые цветы Люмин. Ставила их в вазу у изголовья и молчала. Слова были не нужны.

Кай стоял в дверях, не решаясь войти. Он чувствовал себя виноватым — не уберёг, не досмотрел, не проверил чай. Мэй сидела в ногах кровати, положив голову на руки, и тихонько всхлипывала.

— Ты спасла её, — сказал ей однажды Сяо. — Если она проснётся, это будет твоя заслуга.

— Когда проснётся, — поправила Мэй. — Не если. Когда.

И молилась дальше.

В маленькой комнате, в другом крыле дворца, молился ещё один человек.

Юэ — молодая жена Скарамуччи — стояла на коленях перед маленьким алтарём, который тайком соорудила в шкафу. Она не знала Люмин, никогда с ней не разговаривала. Но она знала, что если Люмин умрёт, Скарамучча расторгнет брак — потому что ему не нужна будет бесполезная жена. А если Люмин выживет и родит мальчика, Скарамучча расторгнет брак в ярости — и она будет свободна.

— Пожалуйста, — шептала Юэ, обращаясь к маленькой статуэтке Будды, которую привезла из дома. — Пусть она проснётся. Пусть родит сына. Пусть он станет наследником. И пусть я уйду отсюда живой.

Слёзы катились по её щекам, падая на сложенные в молитве руки.

Она молилась не за себя. Она молилась за свободу.

На второй день, под вечер, пальцы Люмин дрогнули.

Сяо почувствовал это первым — он держал её за руку и не отпускал ни на минуту.

— Люмин? — позвал он, наклоняясь к ней.

Её веки затрепетали, словно крылья бабочки. Потом медленно, с трудом, открылись.

Глаза были красными, мутными, невидящими. Но они смотрели.

— Сяо... — прошептала Люмин. Голос был хриплым, чужим.

— Я здесь, — он сжал её руку. — Я рядом. Ты в безопасности.

Она попыталась улыбнуться — и потеряла сознание снова.

Но сердце билось. Пульс был ровным.

— Она проснулась, — сказал Сяо лекарям, которые вбежали в комнату. — Она открыла глаза. Она сказала моё имя.

Лекарь взял пульс, посмотрел на зрачки, пощупал лоб.

— Кризис миновал, — сказал он. — Она будет жить.

Мэй закричала от радости — так же громко, как тогда, когда узнала о беременности. Мать Люмин упала на колени и зарыдала в голос. Императрица перекрестилась и вытерла слёзы.

Сяо сидел на краю кровати, гладил волосы Люмин и улыбался — впервые за два дня.

— Ты вернулась, — прошептал он. — Я знал, что ты вернёшься.

Люмин не слышала его. Она спала — глубоким, целебным сном.

Но в её животе, маленькой и ещё незаметной, продолжала теплиться жизнь.

Ребёнок выжил. И это было чудом.

Конец двадцатой главы.