18

Глава восемнадцатая: Тихая гавань

Зима пришла во дворец внезапно, как непрошеный гость. Ещё вчера сад был золотым и багряным, а сегодня утром Люмин проснулась от того, что за окном кружились белые хлопья — первые в этом году.

Она сидела у окна, закутавшись в шерстяной платок, и смотрела на снег, падающий на ветки старых сосен. Рядом, на низком столике, дымилась чашка чая с мёдом и имбирём — Мэй научилась заваривать его по рецепту матери Люмин, и теперь это был их утренний ритуал.

— Госпожа, — Мэй вошла в комнату без стука — в последнее время она позволяла себе эту вольность. — Ваша матушка уже встала и спрашивает, не хотите ли вы позавтракать вместе.

— Хочу, — улыбнулась Люмин, отставляя чашку. — Передай, что я сейчас приду.

Мэй кивнула и вышла, а Люмин ещё немного посидела у окна, глядя на снег. Три месяца прошло с тех пор, как они поженились. Три месяца — целая вечность и одно мгновение одновременно.

Она привыкла к новой жизни быстрее, чем ожидала. Утренние совещания с Каем, вечерние разговоры с Сяо у камина, тихие минуты, когда они сидели рядом и просто дышали в такт. Она привыкла к тому, что её называют «ваше высочество», хотя внутри каждый раз вздрагивала. Привыкла к тому, что Мэй теперь не просто подруга, а правая рука. Привыкла к тому, что мать и Мива живут в двух минутах ходьбы — всегда рядом, всегда под защитой.

Но одно к чему она не могла привыкнуть — это к тишине.

Не к той тишине, которая бывает в комнате, когда все ушли. А к той, которая наступила в дворцовых коридорах после того, как Скарамучча... затих.

Он не исчез. Он не уехал. Он просто перестал показываться. Его люди больше не следили за Люмин открыто, его шпионы не оставляли записок у дверей. Но это затишье было страшнее любой угрозы. Словно зверь затаился перед прыжком.

— Не думай о нём, — сказал как-то Сяо, заметив её тревогу. — Сейчас он занят другим.

— Чем?

— Ищет женщину, которая родит ему сына. Перебрал уже всех своих наложниц — ни одна не подошла. Теперь ищет среди дочерей знатных родов.

— Бедные девушки, — вздохнула Люмин.

— Бедные, — согласился Сяо. — Но это их проблемы. Ты — моя забота.

Он поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, — и ушёл на совещание. А Люмин осталась думать о том, как хрупок этот мир, который они построили вокруг себя, и как легко его разрушить.

Завтрак с матерью стал для Люмин лучшей частью дня.

Мать жила теперь в комнатах, которые императрица выделила ей с особым тщанием — недалеко от покоев Люмин, но достаточно далеко, чтобы не мешать молодожёнам. Она быстро освоилась во дворце, хотя иногда всё ещё смотрела на фарфоровые чашки с опаской, боясь разбить.

— Дочка, — сказала мать, намазывая мёд на рисовую лепёшку, — а правда, что принц Скарамучча ищет себе жену?

— Правда, — ответила Люмин, отпивая чай. — А откуда ты знаешь?

— Служанки болтают, — мать усмехнулась. — У них языки длинные, а уши вострые. Я, когда в прачечной работала, тоже всё знала про всех.

Люмин улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Мать заметила.

— Ты не бойся за него, — сказала она, откладывая лепёшку. — Он не страшнее любого другого хищника. А вы с Сяо — крепкая пара. Вы вдвоём — сила.

— Спасибо, мама, — Люмин накрыла её руку своей.

— И потом, — мать хитро прищурилась, — если у вас родится сын, то никакой Скарамучча не страшен. А он родится. Я чувствую.

— Мама!

— Что «мама»? Я старая, мне виднее.

Люмин покраснела и уткнулась в чашку, чтобы скрыть смущение. Мать рассмеялась — громко, заразительно, как умела только она.

В дверь постучали. Вошла Мэй — немного запыхавшаяся, с лёгким румянцем на щеках.

— Госпожа, — сказала она. — Её величество императрица приглашает вас на прогулку в сад. Снег перестал, и она хочет показать вам свои любимые белые хризантемы.

— Скажи, что я сейчас буду, — ответила Люмин.

Мэй кивнула и вышла.

— Иди-иди, — мать поднялась, собирая посуду. — А я пока Миву проверю. Этот учитель задаёт ей слишком много уроков. Девочке всего одиннадцать, а она уже пишет сочинения! Я в её возрасте картошку чистила.

— Мива умная, — сказала Люмин. — Она справится.

— Умная-то умная, — мать вздохнула. — Но я хочу, чтобы она была и счастливой. Не как я.

— Она будет счастливой, — пообещала Люмин. — Я прослежу.

Сад после снегопада был прекрасен. Белое покрывало укрыло дорожки, кусты, скамейки. Хризантемы, которые императрица так любила, выглядели странно — белые головки на фоне белого снега, почти невидимые.

— Идиотка, — сказала императрица сама себе, глядя на цветы. — Зачем я позвала тебя смотреть на то, что не видно?

Люмин рассмеялась. С императрицей она могла смеяться — это была редкая привилегия, которую Сянь Юй давала немногим.

— Вы не идиотка, ваше величество, — сказала Люмин. — Вы просто хотели выйти из душных покоев. Я вас понимаю.

Императрица вздохнула и взяла Люмин под руку.

— Твоя мать — удивительная женщина, — сказала она. — Мы вчера опять пили чай. Она рассказывала, как выживала после смерти мужа. Такая сила духа... я восхищаюсь.

— Она тоже восхищается вами, — ответила Люмин. — Говорит, что вы — настоящая императрица. Не потому, что вы замужем за императором, а потому, что вы есть.

Императрица остановилась, посмотрела на Люмин долгим взглядом.

— Ты очень похожа на неё, — сказала она. — Та же прямота. Та же честность. Мой сын сделал правильный выбор.

— Спасибо, ваше величество.

— Перестань называть меня «ваше величество», когда мы одни, — сказала императрица. — Зови меня Сянь Юй. Или даже матерью, если хочешь. Мы теперь семья.

Люмин почувствовала, как к горлу подступили слёзы.

— Я попробую, — сказала она. — Не сразу. Но попробую.

— И не надо сразу, — улыбнулась императрица. — Всему своё время.

Они пошли дальше по саду, оставляя на снегу две цепочки следов. Снег поскрипывал под ногами, где-то вдалеке кричала ворона.

— Скарамучча ищет жену, — сказала императрица внезапно. — Ты знаешь?

— Да. Мне говорили.

— Он хочет родить сына, чтобы опередить Сяо. Думает, что трон можно получить через ребёнка. Глупец.

Люмин молчала. Она знала, что императрица не любит младшего сына — слишком жесток, слишком расчётлив, слишком похож на своего отца в худшие его годы.

— Он никогда не будет императором, — продолжала императрица. — Даже если у него родится десять сыновей. В нём нет того, что нужно правителю. Мудрости. Терпения. Способности слушать. А без этого власть превращается в тиранию.

— Я не боюсь его, — сказала Люмин. — Раньше боялась. А теперь — нет.

— И правильно, — императрица сжала её руку. — Не бойся. Бой — плохой советчик.

Они вернулись во дворец, когда начало темнеть. Люмин попрощалась с императрицей и пошла в свои покои.

В коридоре её ждал Кай — бледнее обычного, с каким-то странным выражением на лице.

— Что случилось? — спросила Люмин.

— Ничего страшного, госпожа, — ответил он. — Просто... принц Скарамучча объявил о помолвке. Он женится через месяц. На дочери генерала Ци. Очень знатная семья. Очень влиятельная.

Люмин остановилась.

— Он нашёл ту, кто родит ему сына?

— Не знаю, госпожа. Но он очень торопится. Свадьба через месяц — это даже быстрее, чем у вас с господином Сяо.

Люмин кивнула и пошла дальше. Внутри неё всё похолодело, но она не показывала виду.

Вечером, когда они с Сяо сидели у камина, она рассказала ему о новости.

— Я знаю, — ответил он. — Мне уже доложили.

— Ты не боишься?

— Нет, — он взял её за руку. — Потому что у нас есть то, чего нет у него.

— Что?

— Время. И любовь. А это сильнее любого заговора.

Он поцеловал её — нежно, долго, так, что Люмин забыла обо всём на свете. О Скарамучче, о троне, о наследнике. Только о нём.

— Я люблю тебя, — сказал он, отрываясь от её губ.

— Я тоже, — ответила она. — Очень.

Они сидели у камина, глядя на огонь, и не замечали, как за окном снова пошёл снег.

А где-то в другом крыле дворца принц Скарамучча примерял свадебный халат и улыбался своей холодной, хищной улыбкой.

— Через месяц, — сказал он своему отражению. — Через месяц я начну новую игру. И на этот раз я выиграю.

Он повернулся к портрету своей будущей жены — юной девушке с испуганными глазами — и усмехнулся.

— Не бойся, — прошептал он. — Я не сделаю тебе больно. Только если ты не родишь мне сына. Тогда больно будет всем.

Он погасил свечи и остался в темноте — один, как всегда. И только тени плясали на стенах, вторя его мрачным мыслям.

Конец восемнадцатой главы.