11

Глава одиннадцатая: Праздник десяти фонарей

Слух пришёл утром, как ветер — внезапно и со всех сторон сразу.

Люмин сидела в своей комнате и переписывала очередное стихотворение, когда в дверь ворвалась Мэй — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с горящими глазами. Она не стала стучать. Не стала ждать приглашения. Ворвалась, плюхнулась на табурет и выпалила:

— Ты слышала? Праздник десяти фонарей! Через три дня!

Люмин подняла голову от бумаги.

— Какой праздник?

— О, ты ничего не знаешь! — Мэй всплеснула руками. — Это самый главный праздник осени. Император устраивает его в Западном саду каждые три года. Фонари из рисовой бумаги, музыка, танцы, угощения — всё, о чём мы, простые служанки, можем только мечтать.

— Мы туда не попадём, — спокойно сказала Люмин, возвращаясь к письму.

— Не попадём, — подтвердила Мэй с горечью. — Туда можно только по личному приглашению. Царская семья, наложницы, которых выберет принц, знатные роды, высокие чиновники. А мы... кто мы? Мы даже на кухню за лепёшками ходим с оглядкой.

Она говорила, а сама крутила в руках край своего серого платья — грубого, застиранного, с заплаткой на локте. Люмин заметила этот жест и почувствовала, как в груди защемило.

«Я тоже носила такое платье, — подумала она. — Совсем недавно. А теперь у меня есть голубое и зелёное, и комната с окном, и завтрак, который приносят в постель».

— Расскажи подробнее, — попросила она, откладывая кисть.

Мэй просияла. Она обожала рассказывать. И рассказывала долго — о фонарях в форме цветов и птиц, о музыкантах, которые приезжают из дальних провинций, о танцовщицах в шёлковых платьях, о том, как сам император зажигает первый фонарь и загадывает желание на год вперёд.

— Говорят, в прошлый раз он загадал мир на границах, — шептала Мэй. — И границы действительно успокоились на целый год. Представляешь?

— Представляю, — ответила Люмин. — Но праздник меня не касается. Мне работать.

— Работать, работать, — передразнила Мэй. — Ты всегда работаешь. А когда ты отдыхаешь? Когда ты веселишься? У тебя молодость проходит, Люмин. За работой и стихами ты не замечаешь, как жизнь идёт мимо.

Люмин хотела возразить, но закрыла рот. Потому что Мэй была права.

Она действительно не замечала ничего, кроме работы.

Следующие два дня только и разговоров было что о празднике. Служанки перешёптывались в коридорах, прачки обсуждали наряды знатных господ, даже стражники и те обменивались новостями.

— Слышала, принц Скарамучча вернулся из поместья специально к празднику, — сказала Мэй, когда они встретились в третий раз за день. — Говорят, он привёз с собой новую наложницу. Какую-то иноземку с зелёными глазами.

— Мне всё равно, — ответила Люмин, хотя внутри всё сжалось.

Ей не было всё равно. Присутствие Скарамуччи на празднике означало, что она должна быть вдвойне осторожна. Если она вообще туда пойдёт. А она не пойдёт. Она останется в своей комнате, закроет дверь и будет переписывать стихи.

Так она думала до вечера того же дня.

Кай пришёл за отчётами, но почему-то задержался у двери. Люмин заметила, что он смотрит на неё как-то странно — словно хочет что-то сказать, но не решается.

— У тебя что-то случилось? — спросила она.

— Нет, — ответил Кай. — То есть... да. Господин Сяо ждёт тебя к ужину.

— К ужину? — удивилась Люмин. — Мы же ужинали вчера.

— Сегодня тоже. — Кай взял отчёты и вышел, оставив её в недоумении.

Вечером она пришла в малую столовую, где они обычно ели вдвоём. Сяо уже сидел за столом — в тёмно-синем халате, с распущенными волосами. Перед ним стояла чашка чая, остывшая — значит, он ждал.

— Садись, — сказал он, указывая на место напротив.

Люмин села. Слуги подали ужин — суп, рис, тушёные овощи, рыбу. Они ели молча — как всегда в последнее время. Но сегодня молчание было другим. Более напряжённым.

— Ты слышала о празднике? — спросил Сяо, когда убрали тарелки.

Люмин подняла на него глаза.

— Да. О нём говорят все.

— И что ты о нём думаешь?

— Ничего, — ответила она. — Мне туда нельзя. Я не царская семья, не наложница, не знатный род.

— А если бы можно было?

Люмин задумалась. Она не ожидала такого вопроса.

— Я бы пошла, — сказала она честно. — Я никогда не была на праздниках. Никогда не видела фонарей. Только издалека, когда они взлетали над дворцом. Мы с Мивой забирались на крышу и смотрели.

Сяо смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Расскажи, — попросил он.

— Нечего рассказывать, — улыбнулась Люмин. — Мы сидели на холодной черепице, кутались в одно одеяло на двоих и смотрели, как фонари поднимаются в небо. Мать ругалась, что мы простудимся. Но мы всё равно лезли.

Она говорила и не заметила, как разговорилась. О том, как Мива однажды чуть не свалилась с крыши, как мать поймала её за ногу и всю ночь потом не спала от страха. О том, как они загадывали желания на каждый фонарь и верили, что они сбудутся. О том, что ни одно желание не сбылось, но они всё равно загадывали снова.

— Глупо, да? — спросила она, спохватившись. — Деревенские дети, не знающие жизни. Мечтают о том, чего не бывает.

— Не глупо, — ответил Сяо. — Я бы хотел увидеть это.

— Что?

— Тебя на крыше. С сестрой. С фонарями в небе.

Люмин смутилась и опустила глаза. Она не знала, что ответить. Сяо так часто говорил вещи, от которых у неё перехватывало дыхание. Но сегодня он был особенно серьёзен.

— Я пойду на праздник, — сказал он неожиданно.

Люмин подняла голову.

— Вы? Но вы никогда не ходите.

— Знаю. Но в этом году пойду.

Он помолчал.

— С тобой.

Воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. Люмин смотрела на Сяо и не верила своим ушам.

— Со мной? — переспросила она. — Но я не могу. Я не имею права.

— Я даю тебе это право, — сказал он. — Ты пойдёшь как моя... — он запнулся, подбирая слово. — Как моя спутница.

— Но люди увидят.

— Пусть видят.

Люмин хотела возразить, сказать, что это опасно, что Скарамучча будет там, что слухи и так уже ползут по дворцу, что император может не одобрить. Но она посмотрела в его глаза — золотые, спокойные, уверенные — и поняла, что спорить бесполезно.

— Хорошо, — сказала она. — Я пойду.

Сяо кивнул и повернулся к двери.

— Кай, — позвал он.

Евнух появился мгновенно, словно ждал за порогом.

— Принеси в комнату Люмин десять платьев, — приказал Сяо. — Из тех, что хранятся в гардеробной западного крыла. Пусть выберет то, которое понравится.

— Десять? — переспросил Кай, впервые за долгое время удивившись.

— Ты глухой?

— Слушаюсь, господин.

Кай поклонился и вышел. Люмин смотрела на Сяо раскрытым ртом.

— Десять платьев? — выдохнула она.

— Хочешь больше?

— Нет! Я хочу сказать... я не заслуживаю...

— Не начинай, — перебил он. — Ты заслуживаешь. Иди.

Люмин встала, поклонилась и пошла к двери. На пороге она обернулась.

— Спасибо, — сказала она.

Сяо не ответил. Но когда она закрывала дверь, ей показалось, что он улыбнулся.

В комнате её уже ждали. Кай сдержал слово — десять платьев висели на деревянных вешалках, разложенных по стульям и спинке кровати. Ткани переливались при свете свечей: розовый шёлк, голубая парча, белый атлас, тёмно-вишнёвый бархат.

Люмин прошлась вдоль этого богатства, касаясь пальцами рукавов и воротов. Каждое платье стоило больше, чем она заработала бы за всю жизнь в прачечной.

— Выбирай, — сказал Кай, стоя у двери. — Господин Сяо сказал, что время терпит. Но лучше не затягивать.

Люмин смотрела на платья и не могла выбрать. Слишком много. Слишком красиво. Слишком... не для неё.

Потом её взгляд упал на одно — в самом углу, почти незаметное среди ярких соседей. Нежно-нефритовое, цвета молодой весенней листвы. Из тонкого шёлка, с длинными рукавами и вышивкой по подолу — серебряными ветвями ирисов.

Она подошла к нему, провела рукой по ткани. Шёлк струился сквозь пальцы, как вода.

— Это, — сказала она.

Кай поднял бровь.

— Нефритовое? Но есть и дороже.

— Это напоминает мне о нём, — тихо сказала Люмин. — Цвет его волос.

Кай ничего не ответил. Он взял платье, повесил на отдельную вешалку и вышел.

На следующее утро Мэй пришла делать причёску.

— Так, — сказала она, обходя Люмин вокруг и рассматривая её со всех сторон. — Платье выбрано. Теперь волосы. Сядь.

Люмин села на табурет перед маленьким зеркальцем — тем самым, которое подарила Мэй. Подруга достала из своей корзины гребни, шпильки, ленты и принялась колдовать.

— Сегодня ты будешь выглядеть как настоящая госпожа, — говорила она, заплетая сложную косу. — Не хуже любой наложницы. А может, и лучше. Потому что ты не носишь маску. Твоё лицо — твоё. И это твоё главное украшение.

Люмин сидела смирно, позволяя Мэй делать с ней что угодно. Она не видела своего отражения — зеркальце было слишком маленьким, чтобы разглядеть детали. Но она чувствовала, как волосы ложатся в сложное плетение, как лента скользит по плечу, как шпильки входят в причёску — одна, вторая, третья.

— Готово, — сказала Мэй через час.

Люмин повернулась к зеркальцу и ахнула.

Из отражения на неё смотрела незнакомка. Высокая причёска с уложенными короной косами, украшенная мелкими серебряными заколками — неброскими, но изящными. Лицо, обрамлённое гладкими прядями, казалось моложе и одновременно взрослее. Глаза блестели.

— Кто это? — прошептала Люмин.

— Это ты, — ответила Мэй, и в её голосе прозвучала гордость. — Ты, какой тебя никто не видел.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Люмин.

Вошел Кай. Он посмотрел на неё, замер на секунду, потом медленно поклонился — ниже, чем обычно.

— Господин Сяо ждёт вас в Западном саду, — сказал он. — Праздник начинается.

Западный сад оказался огромным — гораздо больше, чем Люмин представляла. Дорожки, выложенные белым камнем, вели между клумб с поздними цветами. В центре, на искусственном озере, плавали лотосы — живые в эту пору, последние. Вдоль дорожек горели фонари — десятки, сотни фонарей из рисовой бумаги, расписанные птицами, цветами, драконами.

Люмин шла по саду, стараясь держаться рядом с Сяо, но не слишком близко. Он был в парадном халате — тёмно-синем, расшитом золотыми нитями, с высоким воротником и широким поясом. Волосы собраны в высокий хвост, перехваченный золотым обручем. Он выглядел как настоящий наследник престола — величественный, недосягаемый, красивый до боли.

На них смотрели. Люмин чувствовала эти взгляды кожей — знатные господа, их жёны, наложницы, слуги. Кто с любопытством, кто с презрением, кто с откровенной завистью.

— Не обращай внимания, — тихо сказал Сяо, наклоняясь к её уху. — Они смотрят на меня. Ты здесь только потому, что я так захотел.

— Они смотрят на нас обоих, — ответила Люмин. — И говорят.

— Пусть говорят.

Они свернули на боковую аллею, где было меньше людей. Здесь, под старыми клёнами, горели синие фонари — редкость, которую могли позволить себе только в императорском саду. Свет падал на лица, делая их загадочными, почти призрачными.

— Подожди, — сказал Сяо, останавливаясь.

Он повернулся к ней, достал из рукава маленькую шкатулку из тёмного дерева и протянул её.

Люмин взяла шкатулку дрожащими пальцами, открыла.

Внутри, на чёрном бархате, лежала шпилька. Не золотая, не серебряная — из бледного нефрита, вырезанная в форме цветущей сливы. Камень был почти прозрачным, с едва заметными зелёными прожилками. Дорогая. Очень дорогая. Такая, какую носят только женщины из императорской семьи.

— Это тебе, — сказал Сяо. — На память о сегодняшнем вечере.

Люмин смотрела на шпильку и не могла вымолвить ни слова. Слёзы подступили к горлу, но она сдержалась.

— Я не могу... — начала она.

— Можешь. Я разрешаю.

Он взял шпильку из шкатулки и сам вдел её в её причёску — осторожно, почти не касаясь волос. Нефритовая слива засияла в свете синих фонарей.

— Теперь ты похожа на госпожу, — сказал он.

Люмин подняла на него глаза. В её взгляде было столько благодарности, что Сяо отвернулся первым.

— Пойдём, — сказал он. — Скоро император будет зажигать первый фонарь.

Они пошли дальше, но не успели сделать и десяти шагов, как Люмин заметила их.

У края аллеи, под большим фонарём в форме феникса, стояли двое. Мужчина — высокий, седой, в чёрном с золотом халате. Женщина — моложавая, с гладко зачёсанными волосами, в платье цвета вишни. Император Чжун Ли и его супруга Сянь Юй.

Они смотрели прямо на Сяо и Люмин.

Люмин замерла. Её сердце остановилось, потом забилось снова — в два раза быстрее. Она хотела опуститься на колени, коснуться лбом земли, но Сяо взял её за локоть и не позволил.

— Не надо, — прошептал он. — Сегодня праздник. Сегодня все равны.

— Никто не равен перед императором, — ответила она.

Но он уже вёл её вперёд — прямо к родителям.

— Отец, — сказал Сяо, останавливаясь на расстоянии трёх шагов. — Мать.

Император Чжун Ли смотрел на сына, потом перевёл взгляд на Люмин. Его лицо ничего не выражало — сухая, непроницаемая маска правителя, привыкшего скрывать эмоции. Но в глазах мелькнуло удивление. Он рассматривал её — скромное, но изящное нефритовое платье, сложную причёску, нефритовую шпильку в форме сливы. И её лицо — тихое, спокойное, с золотистыми глазами, которые смотрели на него без страха.

— Это та самая девушка? — спросил он. — О которой говорят?

— Да, — ответил Сяо. — Её зовут Люмин.

Императрица Сянь Юй сделала шаг вперёд. Она была ниже мужа, с мягкими чертами лица и добрыми глазами — хотя в этой доброте чувствовалась сталь. Она взяла Люмин за подбородок и повернула её лицо к свету.

— Хрупкая, — сказала она. — Но не сломленная. Я вижу.

Она отпустила Люмин и посмотрела на сына.

— Из всех женщин твоего гарема ты выбрал эту? Тихая, незаметная, маленькая?

— Я выбрал не из гарема, — ответил Сяо. — Она не наложница.

— А кто же она?

— Моя спутница. Помощница. Друг.

Императрица подняла бровь, но ничего не сказала. Император молчал, разглядывая Люмин.

— Через неделю вы оба будете ужинать с нами, — сказал он внезапно. — В малом дворце. Приходите.

Это был не вопрос. Это был приказ.

— Слушаюсь, отец, — сказал Сяо.

Он поклонился, взял Люмин за руку и увёл с аллеи.

Они шли молча, быстро, не оглядываясь. Только когда сад кончился и они оказались в пустой галерее, Сяо остановился.

— Прости, — сказал он. — Я не знал, что они будут там.

— Всё нормально, — ответила Люмин. — Я не испугалась.

— А должна была.

— Почему?

— Потому что мой отец никогда не приглашает на ужин тех, кто ему не интересен. А он заинтересовался тобой. Это может быть опасно.

Люмин подняла на него глаза.

— Тогда почему ты согласился?

Сяо посмотрел на неё долгим взглядом.

— Потому что однажды ты сказала, что хочешь, чтобы тебя принимали такой, какая ты есть, а не за твою работу. Я хочу, чтобы мои родители увидели тебя настоящую. Чтобы они поняли, почему я...

Он не договорил.

— Почему вы? — спросила Люмин.

— Почему я не могу дышать, когда тебя нет рядом, — выдохнул он.

Они стояли в пустой галерее, освещённые далёкими фонарями праздника. Где-то играла музыка, смеялись люди, взлетали в небо огненные шары.

А здесь, в тишине, два одиноких человека смотрели друг на друга и боялись сделать следующий шаг.

— Через неделю, — сказал Сяо. — Ты будешь готова?

— Я буду готова, — ответила Люмин. — Потому что вы будете рядом.

Он не поправил её. Не сказал «не называйте меня на вы». Просто стоял и смотрел, и в его взгляде было обещание.

Они вернулись на праздник. Смотрели, как император зажигает первый фонарь. Загадали желания — каждый про себя.

Люмин загадала, чтобы мать поправилась. Чтобы Мива выросла счастливой. И чтобы тот, кто стоит рядом, никогда не пожалел о том, что выбрал её.

Сяо загадал одно желание — единственное, которое имело значение.

Он загадал, чтобы она осталась.

Конец одиннадцатой главы.