10

Глава десятая: Близость

Первая ночь в новой комнате выдалась бессонной.

Люмин лежала на кровати — слишком мягкой, слишком чистой, слишком чужой — и смотрела в потолок. Где-то за стеной, в своих покоях, спал Сяо. Она не слышала его дыхания, не чувствовала его присутствия, но знала — он там. За тонкой стеной, за дверью, которую она не заперла. Он не просил её запираться. И она не стала.

«Дура, — подумала она. — Какая же я дура».

Если кто-то войдёт — служанка, стражник, сам Скарамучча — и увидит незапертую дверь, решат, что она ждала. Что она хотела. Что она такая же, как все, кто таял от взгляда наследного принца.

Но Люмин знала правду. Она не ждала. Она просто... не боялась. Почему — она не могла объяснить даже себе.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Перед внутренним взором вставали картины последних дней: умирающая мать, нищая лачуга, золотые глаза Сяо в свете молний. И слова, которые он сказал сегодня: «Потому что я не могу потерять тебя».

Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и заплакала — тихо, беззвучно, как плакала всегда.

Она плакала не от страха. Не от боли. От того, что впервые в жизни кто-то сказал ей, что она нужна. Не как работница, не как помощница, не как кормилица для семьи. А просто так. Сама по себе.

Люмин, а не её руки, не её грамотность, не её ум.

Утром она проснулась от запаха чая.

Кто-то поставил на её столик маленький глиняный чайник и глиняную же чашку — простые, без росписи, но из хорошей глины. Рядом лежал кусочек рисовой лепёшки, завернутый в чистую салфетку.

Люмин села на кровати, потёрла глаза. Она не слышала, как кто-то входил. Дверь была по-прежнему не заперта, но защёлка не щёлкнула — значит, тот, кто принёс завтрак, двигался бесшумно.

Она знала только одного человека во дворце, который умел двигаться так тихо.

Она оделась — в тёмно-зелёное платье, потому что голубое берегла для особых случаев, а сегодня был обычный день, — выпила чай, съела лепёшку и вышла в коридор.

Кай ждал её у двери.

— Доброе утро, — сказал он. — Сегодня у вас много работы. Господин Сяо просил переписать три свитка до полудня.

— Три? — удивилась Люмин. — Обычно один.

— Обычно — да, — ответил Кай. — Но сегодня он получил важные донесения с южных границ. Нужно сделать копии для совета.

Люмин кивнула и пошла в комнату для работы — маленькую, светлую, с большим столом и окном, выходящим в сад. Это была не её комната и не спальня Сяо, а третья, служебная, где наследный принц обычно принимал писцов.

Теперь писцом была она.

Она села за стол, разложила бумагу, приготовила тушь и кисти. Вскоре принесли свитки — три длинных, исписанных мелким убористым почерком. Донесения разведчиков. В них говорилось о передвижениях войск на юге, о неурожае, о брожении среди крестьян.

Люмин читала и переписывала, стараясь не думать о том, что эти сухие строки означают чьи-то жизни. Чьи-то смерти.

Она работала быстро, но аккуратно — Сяо научил её не торопиться в конце строк. К полудню она закончила два свитка из трёх.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Вошел Сяо.

Она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела, — по тому, как изменился воздух в комнате. Он стал плотнее, тяжелее, будто в маленькую комнату вошёл не человек, а целая армия.

— Ваше высочество, — сказала Люмин, вставая.

— Сиди, — приказал он, подходя к столу. — Я посмотрю, что ты написала.

Он взял готовые свитки, развернул их, пробежался глазами по строкам. Люмин стояла рядом, сцепив пальцы за спиной, и ждала.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Почерк становится ровнее. Ты меньше боишься.

— Я не боюсь вашей критики, — ответила Люмин. — Я боюсь другого.

Сяо поднял на неё глаза.

— Чего?

— Что я сделаю ошибку, которая будет стоить кому-то жизни. Это же донесения с границы, да? Если я перепутаю цифры, если напишу не то число солдат, если...

— Ты не перепутаешь, — перебил он. — Я тебя проверяю каждый раз. Если бы ты ошиблась, я бы сказал.

Он помолчал, потом положил свитки на стол и отошёл к окну.

— Ты не спала прошлой ночью, — сказал он не оборачиваясь. — Я слышал, как ты плакала.

Люмин похолодела. Стены были тонкими, да, но чтобы услышать её беззвучные слёзы...

— Я не плакала, — сказала она.

— Ты плакала, — повторил он. — Я лежал и слушал. И ничего не мог сделать. Я не умею утешать. Я не умею говорить нужные слова. Я умею только защищать и приказывать.

Он повернулся к ней. В утреннем свете его лицо казалось моложе, чем обычно — без тени от свечей, без полумрака. И более уставшим.

— Прости меня, — сказал он.

— За что? — Люмин не верила своим ушам. Наследный принц просит прощения у прачки?

— За то, что втянул тебя в это. За то, что не уберёг. За то, что ты теперь живёшь в моих покоях и люди называют тебя моей наложницей.

— Никто меня так не называет.

— Называют. Я знаю.

Люмин опустила глаза. Она не знала, что ответить. Потому что он был прав — она слышала перешёптывания за своей спиной. «Фаворитка», «любовница», «та самая, которую принц подобрал в прачечной».

— Мне всё равно, — сказала она тихо. — Пусть говорят. Пусть называют как хотят. Я знаю правду.

— Какую правду?

Она подняла глаза. Встретилась с его взглядом — золотым, пристальным, горячим.

— Что вы не прикасались ко мне, — сказала она. — Что вы ни разу не посмотрели на меня как на женщину. Только как на писца. Только как на служанку. Только как на...

Она запнулась, потому что поняла — это неправда. Он смотрел на неё иначе. Он смотрел так, что у неё подкашивались колени. Просто она боялась себе в этом признаться.

— Как на кого? — спросил Сяо. Его голос сел.

— Я не знаю, — прошептала Люмин.

Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Теперь между ними не было расстояния — только воздух, тонкий, как паутина.

— Скажи мне, — сказал он. — Как я на тебя смотрю?

— Как на... — Люмин сглотнула. — Как на человека, которого боишься потерять.

Сяо замер. Его рука — та, что висела вдоль тела, — дрогнула, словно он хотел протянуть её к ней, но не позволил себе.

— Боишься потерять, — повторил он, как эхо. — Ты права.

Он не сказал больше ничего. Не сделал следующего шага. Просто стоял и смотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего, что Люмин показалось — сейчас стены рухнут.

— Мне нужно работать, — сказала она, отступая к столу. — Третий свиток.

— Работай, — ответил он.

Он вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти неслышно.

Люмин рухнула на стул и уронила голову на руки. Её сердце колотилось так, словно она пробежала десять ли.

«Боишься потерять», — крутилось у неё в голове.

Она взяла кисть, обмакнула в тушь и попыталась писать. Иероглифы плясали перед глазами.

Она переписала свиток с третьей попытки.

Следующие три дня прошли в странном, напряжённом ритме.

Люмин работала — переписывала свитки, вела учёт белья, помогала Каю с отчётами. Она видела Сяо каждый день — за завтраком, за обедом, иногда за ужином. Они ели вместе, но почти не разговаривали. Слова застревали в горле — у обоих.

Мэй приходила каждый вечер. Она сидела на полу в новой комнате Люмин, пила чай и рассказывала сплетни.

— Говорят, принц Скарамучча уехал в загородное поместье, — шептала она. — На неделю. Может, на две. Кай сказал, что господин Сяо сам попросил императора отправить брата подальше. На время.

— На какое время? — спросила Люмин.

— Пока всё не устаканится. Пока слухи не утихнут.

— Слухи не утихнут никогда, — сказала Люмин.

— Знаю, — вздохнула Мэй. — Но хотя бы его не будет рядом. Это уже облегчение.

Люмин кивнула. Облегчение — да. Но не избавление. Скарамучча вернётся. И тогда всё повторится.

На четвёртый день жизни в покоях наследного принца случилось то, чего Люмин боялась больше всего, — она осталась с Сяо наедине без работы.

Это вышло случайно. Кай заболел — слег с высокой температурой, и его заменил молодой помощник, который перепутал расписание. Люмин пришла в рабочий кабинет в обычное время, но свитков не было. Сяо сидел у окна с книгой в руках и, казалось, не ждал её.

— Ваше высочество, — сказала она, застыв на пороге. — Мне сказали, что нужны копии.

— Не нужны, — ответил он, не поднимая головы. — Кто-то ошибся.

— Тогда я пойду.

— Останься.

Она вошла в комнату и села на стул у двери — так далеко, как только могла. Сяо читал. Она смотрела в окно, за которым медленно кружились жёлтые листья.

— Осень, — сказал он внезапно.

— Да, — ответила Люмин. — Скоро зима.

— Ты боишься зимы?

— Я боюсь холода. В нашем доме всегда было холодно. Мать говорила, что холод выгоняет болезни, но я не верила.

Сяо закрыл книгу и посмотрел на неё.

— В твоём доме больше не будет холодно, — сказал он.

Люмин подняла брови.

— Откуда вы знаете?

Он молчал. Слишком долго. И она поняла.

— Это вы прислали строителей, — сказала она. — Вы починили печь. Вы привезли кровати и еду.

— Я не хотел, чтобы ты знала.

— Почему?

— Потому что это не было подвигом, — ответил он. — Это было... необходимостью. Я не мог смотреть на то, где ты выросла, и ничего не сделать.

Люмин смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари. Я сделал это не для тебя.

— А для кого?

Сяо отвернулся к окну.

— Для себя, — сказал он. — Чтобы спать спокойно.

Она не поверила. Но спорить не стала.

Они сидели в тишине — не той, давящей, которая была раньше, а другой, почти домашней. Люмин чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное, как хорошо натопленная печь. И впервые за много дней она не боялась.

— Расскажи мне о своей семье, — попросил Сяо.

— Вы же всё знаете, — удивилась Люмин. — Кай вам докладывал.

— Я хочу услышать от тебя.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Отец умер, когда мне было четырнадцать. Он был крестьянином — не бедным, но и не богатым. У нас была коза, куры, небольшое поле. После его смерти всё продали за долги. Мать заболела. Миве было восемь. Мы переехали в ту лачужку, которую вы видели.

— Как он умер?

— От лихорадки. За три дня. Мы звали лекаря, но у нас не было денег, чтобы заплатить. Он так и не пришёл.

Сяо молчал. Его пальцы сжали подлокотник кресла.

— Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты умирала от болезни, которую можно вылечить. Не хочу, чтобы твоя сестра голодала. Не хочу, чтобы твоя мать работала до кровавых мозолей.

— Вы не можете этого изменить, — тихо сказала Люмин. — Вы — наследный принц, но вы не Бог. Вы не можете спасти всех.

— Я могу спасти тебя, — сказал он. — Это единственное, что я могу. И это единственное, что я хочу.

Он встал, подошёл к ней и протянул руку — не для того, чтобы коснуться, а просто так. Жест, который ничего не значил и значил всё.

Люмин смотрела на его ладонь — широкую, сильную, с мозолями от копья. И вдруг поняла, что боится не холода и не зимы. Она боится, что если сейчас возьмёт его за руку, то уже никогда не сможет отпустить.

Она взяла.

Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — осторожно, словно он держал пойманную бабочку. Кожа была тёплой, шершавой, живой.

— Сяо, — прошептала она.

— Что?

— Ничего. Просто хотела произнести твоё имя вслух.

Он усмехнулся — впервые по-настоящему, не краем губ, а всей улыбкой, от которой морщинки собрались у уголков глаз.

— Произноси, — сказал он. — Сколько хочешь.

Они стояли так, держась за руки, и смотрели друг на друга. Листья кружились за окном. Где-то далеко кричала птица.

— Мне нужно идти, — сказала Люмин, хотя ей хотелось остаться.

— Иди, — ответил Сяо, но руку не отпустил.

Она ждала. Он ждал.

Потом он разжал пальцы первым.

— До вечера, — сказал он.

— До вечера, — ответила Люмин.

Она вышла в коридор и прислонилась к стене. Её ладонь горела — там, где он держал её. Она смотрела на свою руку и не узнавала её. Словно это была не её рука. Словно она стала частью кого-то другого.

«Что со мной происходит?» — подумала она.

Ответа не было.

Но она знала одно: обратной дороги нет.

Никогда.

Конец десятой главы.