8

Глава восьмая: Тот, кто наблюдает

Тишина в покоях наследного принца стала другой.

Сяо заметил это на следующее утро после возвращения из деревни. Раньше тишина была его союзником — она позволяла думать, планировать, взвешивать каждое слово перед тем, как произнести его. Теперь тишина давила. В ней не хватало чего-то — шороха бумаги, скрипа кисти, тихого дыхания человека, который сидит напротив и пишет.

Он не привык к этому. Не привык замечать отсутствие того, кого раньше не замечал вовсе.

— Кай, — позвал он.

Евнух появился мгновенно, словно ждал за дверью.

— Господин?

— Принеси отчёты из бельевой.

Кай замялся на долю секунды — достаточно, чтобы Сяо это заметил.

— Отчёты приносят по утрам, господин. Вы их уже смотрели.

— Принеси снова.

Кай поклонился и вышел.

Сяо знал, что ведёт себя глупо. Отчёты из бельевой не меняются за несколько часов. Но в этих отчётах был её почерк — ровный, спокойный, без лишних завитушек. Её почерк, которого он не видел уже три дня, потому что после поездки в деревню он не посылал ей стихов, а она не писала ему.

Он сделал это нарочно. Решил, что им обоим нужно расстояние. Чтобы остыть. Чтобы подумать. Чтобы понять, не зашёл ли он слишком далеко.

Но расстояние только разожгло то, что он пытался погасить.

Кай вернулся с тонкой стопкой бумаги. Сяо взял верхний лист, пробежался глазами по строкам. Её почерк был таким же, как всегда — аккуратным, но не манерным, твёрдым, но не жёстким. Только в конце отчёта, там, где она обычно ставила дату, сегодня была маленькая помарка — чёрточка, которой не должно было быть.

Она торопилась. Или волновалась.

Сяо провёл пальцем по этой помарке, чувствуя подушечкой неровность бумаги.

— Кай, — сказал он, не поднимая глаз. — Сегодня вечером она будет ужинать со мной.

— В малой столовой, господин?

— В моих покоях. И пусть никто не знает.

— Слушаюсь.

Кай вышел, а Сяо остался сидеть, глядя на помарку в отчёте.

Он не знал, зачем позвал её. Не знал, что скажет. Знал только, что если не увидит её сегодня, то не сможет спать ещё одну ночь.

А он и так не спал уже три ночи.

Люмин получила приказ после полудня.

Кай нашёл её в бельевой — она раскладывала свежевыглаженные халаты по полкам, аккуратно, по цветам и размерам. Её движения были точными, почти механическими — видимо, она снова работала на автомате, погружённая в свои мысли.

— Люмин, — позвал Кай. — Господин Сяо ждёт тебя к ужину. В его покоях. Без посторонних.

Она замерла с халатом в руках.

— Сегодня? — спросила она.

— Сегодня. Через два часа.

— Но я не готова.

— У тебя есть два часа, — ответил Кай и вышел.

Люмин опустилась на табурет, положив халат на колени. Её сердце колотилось где-то в горле. Два часа. Два часа, чтобы понять, что надеть, что сказать, как смотреть на него после того, что случилось в деревне.

Она не была готова. Но выбора не было.

Мэй пришла сама — Кай, должно быть, предупредил и её.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она, входя в комнату Люмин с небольшим свёртком в руках. — Не спрашивай, где я это взяла. Просто прими.

Она развернула свёрток. Внутри оказалось платье — не серое, не тёмно-зелёное, а нежно-голубое, цвета утреннего неба. Из тонкой шерсти, с длинными рукавами и вышивкой по вороту — маленькими серебряными цветами.

— Мэй, — выдохнула Люмин. — Это слишком...

— Это платье служанки из личных покоев, — перебила её Мэй. — Его носила девушка, которая уехала из дворца. Она оставила его мне на память. Я храню его два года. Но тебе оно нужнее.

— Ты отдаёшь мне своё сокровище?

— Ты моё сокровище, — ответила Мэй и отвернулась, чтобы Люмин не видела её слёз. — Примерь.

Люмин сняла тёмно-зелёное платье и надела голубое. Оно село идеально — словно было сшито на неё. Ткань мягко облегала плечи, струилась по спине, скрывала босые ступни, доставая почти до пола.

— Ты красивая, — сказала Мэй, поворачиваясь. — Не знаю, заметит ли это господин Сяо. Он мужчина, они часто слепы. Но если он не заметит — он дурак.

— Не называй наследного принца дураком, — слабо улыбнулась Люмин.

— А он и не узнает, — отмахнулась Мэй.

Она заплела Люмин волосы в сложную косу, уложив её короной вокруг головы, и вплела в неё тонкую серебряную ленту — тоже откуда-то взявшуюся.

— Теперь ты похожа на госпожу, — сказала Мэй, отступая на шаг. — Помни об этом, когда будешь с ним разговаривать. Ты не прачка. Ты не служанка. Ты — женщина, которую пригласил наследный принц. Держи спину прямо.

Люмин кивнула, взяла зеркальце, которое подарила Мэй, посмотрела на себя и не узнала.

«Кто я теперь?» — снова подумала она.

Ответа не было.

Покои наследного принца при свете свечей выглядели иначе, чем днём. Тени плясали по стенам, превращая резных драконов в живых существ. Воздух пах сандалом и старым деревом — запах, который Люмин уже начала узнавать как «запах Сяо».

Стол был накрыт на двоих — фарфор, серебро, тонкие свечи в подсвечниках из тёмной бронзы. Люмин никогда не ела из такой посуды. В прачечной она ела из деревянной миски, в бельевой — из глиняной. Фарфор казался хрупким, как крыло бабочки.

Сяо уже сидел за столом — на этот раз не за картами и не за отчётами, а просто так. В сером шёлковом халате, с распущенными волосами, которые падали на плечи чёрными волнами. Без меча. Без пояса с драгоценными камнями. Почти домашний.

Люмин никогда не видела его таким.

— Садись, — сказал он, указывая на место напротив.

Она села, стараясь не стучать сандалиями и не смотреть на него слишком долго.

— Ты красиво одета, — заметил Сяо, разливая чай. — Голубой тебе идёт.

— Это не моё платье, господин, — ответила Люмин. — Мне одолжили.

— Знаю. Это платье принадлежало служанке, которая уехала три года назад. Его хранила твоя подруга Мэй.

Люмин подняла глаза. Откуда он знает? Он следит за ней? Или это Кай рассказывает?

Сяо усмехнулся, словно прочитав её мысли.

— Я не слежу, — сказал он. — Но я замечаю. Это разные вещи.

Они ели молча — суп из тыквы, тушёные овощи, рис с травами. Простая еда по дворцовым меркам, но для Люмин — праздник. Она старалась есть медленно, не набрасываться на еду, хотя внутри всё урчало от голода.

— Твоя мать поправилась? — спросил Сяо, отставляя пустую чашку.

— Да, господин. Она уже ходит. Спасибо вам за лекаря.

— Лекарь — это не моя заслуга. Это долг дворца перед теми, кто служит.

Люмин хотела спросить про дом. Про кровати. Про печь и про еду, которую привезли строители. Но она боялась. Если спросит — он поймёт, что она знает. А если поймёт — что тогда? Скажет, что это не её дело? Или скажет правду?

«Тот, кто заботится о вашей дочери», — написала мать.

Она решила не спрашивать.

После ужина Сяо подошёл к окну и открыл створки. Ночной воздух ворвался в комнату — холодный, свежий, пахнущий дождём. Где-то далеко, за стенами дворца, сверкнула молния.

— Буря будет, — сказал он, глядя в небо.

Люмин подошла и встала рядом — на расстоянии вытянутой руки. Она тоже смотрела на молнии, которые чертили небо серебряными нитями.

— Ваше высочество, — сказала она тихо.

— Не называй меня так, когда мы одни, — перебил он. — Просто Сяо.

Люмин замерла.

— Я не могу, господин. Это неуважительно.

— Я разрешаю.

Она молчала. Гром прокатился над дворцом, сотрясая стены.

— Сяо, — прошептала она наконец, и это имя обожгло ей губы.

Он повернулся к ней. В свете молний его лицо было бледным, почти белым, а глаза — золотыми, как у ночной птицы.

— Ты боишься меня? — спросил он.

— Нет, — ответила Люмин. — Я боюсь не вас. Я боюсь того, что происходит, когда вас нет рядом.

Это вырвалось раньше, чем она успела подумать. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли дождя, которые вот-вот упадут на землю.

Сяо смотрел на неё долго. Так долго, что Люмин показалось — прошла вечность.

— Я тоже, — сказал он.

И это было всё.

Ни обещаний. Ни объяснений. Ни прикосновений.

Только два слова, которые значили больше, чем любые клятвы.

Они стояли у окна и смотрели, как начинается дождь. Крупные капли били по листьям деревьев, по каменным плитам двора, по крышам дальних построек.

— Вам пора возвращаться, — сказал Сяо, когда дождь усилился. — Иначе вы промокнете.

— Я не боюсь дождя, — ответила Люмин. — Я прачка. Я работала в воде по колено.

— Теперь вы не прачка.

Он снял с вешалки свой плащ — тёмный, шерстяной, подбитый мехом — и накинул ей на плечи. Ткань была тяжёлой и тёплой, хранила его запах.

— Идите, — сказал он.

Люмин поклонилась — низко, как учила мать, — и вышла. Плащ волочился по полу, но она не подбирала его.

В коридоре она остановилась, прижала ворот плаща к лицу и вдохнула.

Сандал. Древесина. И что-то ещё — неуловимое, как сама память.

Она шла по галерее под шум дождя, укутанная в его тепло, и чувствовала, как трещина в её сердце становится шире.

В ту же ночь, в другом конце дворца, принц Скарамучча слушал доклад своего шпиона.

— Она была в его покоях, господин, — шептал шпион, стоя на коленях. — Два часа. Ела с ним за одним столом. Потом они стояли у окна и смотрели на грозу.

— Он к ней прикасался?

— Нет, господин. Но он отдал ей свой плащ.

Скарамучча усмехнулся.

— Плащ, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Наследный принц, который не носит ничего, кроме серого и чёрного, вдруг отдаёт свой плащ какой-то девчонке.

Он встал с ложа, на котором лежал, и подошёл к окну. Дождь хлестал по стеклу, молнии освещали его лицо — красивое, злое, молодое и древнее одновременно.

— Приготовь всё для визита, — сказал он. — Завтра я нанесу моему дорогому брату официальный визит. И заодно посмотрю на эту его прачку.

— Но, господин, если господин Сяо узнает, что вы следите...

— Он уже знает, — перебил Скарамучча. — И именно поэтому я пойду открыто. Посмотрим, что он сделает, когда я при всех похвалю его новую служанку.

Шпион поклонился и исчез.

Скарамучча остался один. Он смотрел на дождь, на молнии, на далёкие огни дворца, и на его губах играла холодная, хищная улыбка.

— Игра начинается, братец, — прошептал он. — Посмотрим, кто кого.

На следующее утро Люмин проснулась от того, что в дверь стучали — громко, настойчиво, не по-каевски.

Она накинула халат, подошла к двери, отодвинула засов.

На пороге стояла незнакомая служанка в светло-фиолетовом платье — цвете, который носили слуги принца Скарамуччи.

— Госпожа Люмин, — сказала служанка с приторно-сладкой улыбкой. — Его высочество принц Скарамучча приглашает вас на чай сегодня после полудня. Отказаться нельзя.

Служанка поклонилась и ушла, не дожидаясь ответа.

Люмин закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

«Отказаться нельзя».

Она знала, что это значит. Скарамучча не просил. Он приказывал. И если она не придёт, он придёт сам. А это будет хуже.

Она оделась — снова в тёмно-зелёное платье, потому что голубое было слишком красивым для визита к человеку, который не должен видеть её красивой. Она хотела быть незаметной. Но она уже давно перестала ею быть.

Перед уходом она написала записку Каю:

«Принц Скарамучча пригласил меня на чай. Я должна идти. Скажите господину Сяо, что я не хотела».

Она свернула бумагу, сунула в щель под дверью Кая и пошла навстречу своей судьбе.

Покои Скарамуччи были роскошнее покоев Сяо. Люмин заметила это сразу, как только переступила порог. Золото, шёлк, парча, фарфор — всё кричало о богатстве, о власти, о желании показать, кто здесь главный.

В центре комнаты, на низком диване, обитом красным бархатом, полулежал сам принц. Ему было двадцать, но он выглядел моложе — хрупкое телосложение, тонкие черты лица, длинные тёмные волосы, распущенные по плечам. В ухе — серьга с кроваво-красным камнем.

— А вот и наша знаменитость, — сказал он, не вставая. — Прачка, которая пишет стихи лучше писцов. Подойди ближе. Я хочу рассмотреть тебя.

Люмин подошла. Остановилась на расстоянии трёх шагов, опустив глаза.

— Смотри на меня, когда я говорю с тобой, — приказал Скарамучча.

Она подняла глаза. Его взгляд был тяжёлым, липким, неприятным — как прикосновение мокрой жабы.

— Красивая, — сказал он, разглядывая её лицо, шею, руки. — Не удивительно, что мой брат потерял голову.

— Господин Сяо не терял голову, ваше высочество, — ответила Люмин. — Он просто ценит мою работу.

— Работу? — Скарамучча рассмеялся — резко, неприятно. — Ты называешь это работой? Переписывание стихов? Ужин при свечах? Плащ на плечах в дождливую ночь?

Люмин похолодела. Он знал. Он знал всё.

— Не бойся, — сказал Скарамучча, вставая с дивана. — Я не собираюсь тебя убивать или мучить. Ты слишком ценна для этого.

Он подошёл к ней почти вплотную — так близко, что Люмин чувствовала запах его духов: сладких, приторных, тошнотворных.

— Я хочу предложить тебе сделку, — прошептал он. — Ты будешь рассказывать мне о том, что делает мой брат. О его планах, о его слабостях, о его мыслях. А я сделаю тебя богатой. Очень богатой. Твоя мать и сестра никогда ни в чём не будут нуждаться.

Люмин смотрела на него. В её глазах не было страха. Не было ненависти. Только холодное, спокойное понимание.

— Ваше высочество, — сказала она ровным голосом. — Я всего лишь служанка. Я не знаю планов наследного принца. Я только стираю бельё и переписываю бумаги.

— Ты врёшь, — Скарамучча усмехнулся. — Но мне нравится твоя смелость. Думай над моим предложением. У тебя есть три дня.

Он щёлкнул пальцами, и служанка в фиолетовом открыла дверь.

— Ты свободна, — сказал он. — Пока.

Люмин поклонилась и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. Только сейчас она поняла, что всё это время не дышала.

Она вернулась в бельевую, села за стол и уставилась в пустой лист бумаги.

Три дня.

У неё было три дня, чтобы решить — предать Сяо или умереть.

Потому что она знала: если она откажет Скарамучче, он уничтожит её. Не сразу. Не грубо. Но уничтожит. А если согласится — она предаст не просто господина. Она предаст человека, который смотрел на неё при свете молний и сказал «я тоже».

Она взяла кисть, обмакнула в тушь и написала всего три иероглифа:

«Что мне делать?»

Она не подписала записку. Не нужно было. Она сунула бумагу в конверт и отдала первой же служанке, которую встретила в коридоре.

— Передай Каю, — сказала она. — Срочно.

Осталось два дня и двадцать три часа.

Конец восьмой главы.