7

Глава седьмая: Тот, кто остаётся

Лекарь прибыл через час.

Это был пожилой человек с седой бородой и усталыми глазами человека, который видел слишком много смертей. Он вошёл в лачужку, не поморщившись от запаха — только прищурился, привыкая к полумраку, — и сразу направился к лежанке.

— Отойдите, — сказал он Люмин и Миве. — Дайте место.

Люмин оттащила сестру в угол, и они стояли там, прижавшись друг к другу, пока лекарь осматривал мать. Он щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание, прикладывая ухо к груди. Потом достал из своей сумки несколько пучков сухих трав, маленький глиняный горшочек и начал что-то смешивать.

— Воспаление лёгких, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Запущенное. Если бы вы приехали на день позже — я бы ничем не смог помочь.

Люмин закусила губу, чтобы не закричать.

— Но сейчас? — спросил Сяо, стоявший в дверях со скрещёнными на груди руками.

— Сейчас — да, — лекарь повернулся к нему и поклонился, хотя явно не знал, кто перед ним. — Я сделаю отвар. Пить три раза в день. Грудную клетку растирать камфорным маслом. Держать в тепле. Через неделю будет стоять на ногах.

— Делайте, — приказал Сяо.

Лекарь засуетился. Он разжёг печь — дрова нашлись за домом, хотя и сыроватые, — поставил горшок с водой, бросил туда травы. Вскоре по лачужке поплыл горьковатый, но не неприятный запах — запах выздоровления.

Мать закашлялась, открыла глаза.

Они были мутными, с жёлтыми белками — следствие высокой температуры и долгой болезни. Но она смотрела. Смотрела на Люмин, на Миву, а потом перевела взгляд на высокого мужчину в тёмном халате, который стоял у двери, заложив руки за спину.

— Кто это? — прошептала она голосом, похожим на скрип несмазанной двери.

— Мама, не волнуйся, — Люмин подбежала к лежанке, взяла мать за руку. — Это... это господин Сяо. Он... он помог мне. Привёз лекаря.

Мать попыталась приподняться, но сил не хватило. Она упала обратно на подушку — старую, набитую соломой, которая давно уже превратилась в труху.

— Господин? — переспросила она, и в её глазах мелькнул страх. — Люмин, что ты наделала? Ты же не... ты же не в долговое рабство пошла?

— Нет-нет! — Люмин замахала руками. — Я работаю во дворце. Прачкой. Ну, теперь уже не прачкой, а... помощницей главного распорядителя.

— Помощницей главного распорядителя? — мать смотрела на неё с недоверием. — В таком платье? Люмин, на тебе шерсть, а не серое тряпьё.

Люмин опустила глаза. Она не знала, что ответить. Как объяснить матери, что наследный принц лично приказал повысить её? Как рассказать о стихах, о переписке, о подарках? Мать бы не поняла. Или поняла бы, но неправильно.

— Ваша дочь грамотна, — сказал Сяо. Он сделал шаг вперёд и сел на корточки рядом с лежанкой — не побрезговал, не поморщился. — Во дворце нужны грамотные люди. Её заметили. Это всё.

Мать посмотрела на него долгим взглядом. Даже больная, даже лежащая на соломе, она сохранила ту особенную проницательность, которая бывает у бедных женщин, вырастивших детей без мужской помощи.

— А вы, господин... кто вы будете? — спросила она. — Не простой распорядитель, я вижу. У вас руки воина. И глаза — не слуги.

Сяо усмехнулся — коротко, одними уголками губ.

— Ваша дочь называет меня господином, — сказал он. — Пусть так и остаётся.

Он не назвал своего титула. Не сказал, что он наследный принц. Наверное, пожалел больную женщину — не хотел пугать.

Но правда открылась случайно.

Лекарь, закончив с отваром, повернулся к Сяо и низко поклонился — так низко, как кланяются только членам императорской семьи.

— Ваше высочество, — сказал он. — Я сделал всё, что мог. Если позволите, я заеду завтра проверить состояние больной.

В лачужке повисла тишина.

Мать Люмин замерла с открытым ртом. Мива, которая до этого тихо сидела в углу, вытаращила глаза и прижала кулачок ко рту. Даже Люмин, хотя и знала, кто такой Сяо, не ожидала, что лекарь так запросто назовёт его титул.

— Вон, — сказал Сяо лекарю. Тихо. Спокойно. Но так, что тот вылетел за дверь быстрее, чем пробежала бы мышь, почуявшая кота.

Когда дверь закрылась, мать Люмин медленно повернула голову к дочери.

— Люмин, — сказала она, и голос её вдруг окреп — от шока, от ужаса, от материнского инстинкта. — Сын императора? Наследный принц? Он приехал в наш дом? Он сидит на корточках на нашем грязном полу?

— Мама...

— Ты с ума сошла? — мать попыталась сесть, и на этот раз у неё получилось — адреналин сделал своё дело. — Как так получилось, что сын императора помогает нашей нищей семье? Что ты наделала? Что ты ему обещала?

— Ничего, — сказала Люмин, опуская глаза в пол. — Я ничего ему не обещала.

Она боялась сказать лишнее. Боялась, что мать поймёт неправильно. Боялась, что мать поймёт правильно. Потому что сама Люмин не до конца понимала, что происходит между ней и наследным принцем.

Мать перевела взгляд на Сяо.

— Ваше высочество, — сказала она, и в её голосе боролись страх и достоинство. — Объясните мне. Я простая женщина, я не понимаю дворцовых игр. Почему вы здесь? Почему вы привезли лекарю мою дочь? Что вам нужно от неё?

Сяо не отвёл взгляда.

— Ваша дочь работает на меня, — сказал он. — Она переписывает документы, ведёт учёт. Она делает это хорошо — лучше, чем любой писец, которого я мог бы нанять. Я ценю её работу. Когда я узнал, что её мать больна, я приехал. Потому что она не смогла бы приехать одна — стража не выпустила бы её без разрешения.

— Это всё? — мать прищурилась.

— Это всё, — ответил Сяо. — Мне не нужны от неё услуги, кроме тех, которые она уже оказывает. Я не требую от неё ничего, что она не готова дать добровольно.

Мать смотрела на него долго. Очень долго. Люмин затаила дыхание.

Наконец мать кивнула.

— Верю, — сказала она. — Потому что если бы вы были как другие богатые господа, вы бы не сели на этот пол. Вы бы не приехали сами. Вы бы прислали слугу с деньгами и забыли.

Она помолчала, потом вздохнула и откинулась на подушку.

— Простите меня, ваше высочество, — сказала она. — Я старая больная женщина. Я не хотела вас оскорбить.

— Вы не оскорбили меня, — сказал Сяо. — Вы защищали свою дочь. Это достойно уважения.

Тишина снова повисла в лачужке — но теперь уже не напряжённая, а какая-то... почти домашняя. Сяо сидел на корточках у лежанки, Люмин стояла рядом, теребя край платья, а Мива украдкой разглядывала принца широко раскрытыми глазами.

Мать первой нарушила молчание.

— Знаете, ваше высочество, — сказала она, и в её голосе вдруг проскользнули нотки той самой лёгкости, которая была у неё когда-то, до болезни, до смерти мужа, до нищеты. — А ведь я хотела отдать Люмин замуж.

Люмин подняла голову.

— Мама! — воскликнула она.

— Что? — мать пожала плечами — насколько это было возможно в её положении. — Я думала о твоём будущем. Ты не можешь вечно работать служанкой. Тебе нужен дом, муж, дети.

— Я не хочу замуж, — сказала Люмин.

— Все так говорят в семнадцать, — отмахнулась мать. — А потом в двадцать плачут, что остались старыми девами.

Она повернулась к Сяо и продолжила, словно он был её давним приятелем, а не наследным принцем.

— Тут один мужчина есть, Гуй Юнь зовут. Торговец. Ему тридцать два, но он крепкий, здоровый. Деньги у него водятся. Он согласен взять Люмин в жёны.

— Мама! — Люмин покраснела до корней волос. — Он старше меня на пятнадцать лет!

— И что? — мать не сдавалась. — Зато ты бы не голодала. У тебя был бы свой дом, свой очаг. Ты бы не стирала чужое бельё и не переписывала чужие бумаги.

— Я люблю переписывать бумаги! — выпалила Люмин и тут же прикусила язык, потому что прозвучало это глупо.

Но Сяо, к её ужасу и облегчению, не засмеялся. Он сидел неподвижно, и только его брови слегка нахмурились — едва заметно, так, что могла бы заметить только очень внимательная женщина.

Мать заметила.

Она была больна, слаба, лежала на соломе в лачужке с дырявой крышей, но она была матерью. А матери видят то, что не видят другие.

— Впрочем, — сказала она, улыбнувшись той самой улыбкой, которая когда-то сводила с ума отца Люмин, — это всё шутки. Гуй Юнь уже полгода как уехал в другой город. Не знаю, вернётся ли. Так что, дочка, твоя судьба пока не решена.

Люмин выдохнула.

— Мама, прекрати, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Ладно-ладно, — мать закрыла глаза. — Я устала. Побудьте с Мивой, а я посплю. Лекарь сказал — отдых.

Она уснула почти сразу — дыхание выровнялось, лицо разгладилось. Отвар начал действовать.

Люмин сидела у лежанки, держа мать за руку, и не смела поднять глаза на Сяо. Она чувствовала его взгляд на своей макушке, на плечах, на сцепленных пальцах. Он смотрел — и молчал.

— Нам пора, — сказал он наконец. — Скоро стемнеет.

— Да, — ответила Люмин, вставая.

Она подошла к Миве, обняла её, поцеловала в макушку.

— Береги маму, — шепнула она. — Я пришлю ещё денег. И лекарь приедет завтра. Всё будет хорошо.

— Ты вернёшься? — спросила Мива, глядя на неё снизу вверх огромными глазами.

— Скоро, — пообещала Люмин. — Обязательно.

Она вышла из лачужки, Сяо — за ней.

У дверей он остановился и сделал знак стражнику, который всё это время ждал в отдалении. Тот подбежал, выслушал тихий приказ, кивнул и умчался.

Люмин не слышала, что сказал Сяо. Она села на лошадь, взяла поводья и поехала к воротам, не оглядываясь.

Сяо догнал её через минуту.

— Ваше высочество, — сказала Люмин, когда они выехали на дорогу. — Что вы приказали стражнику?

— Ничего, — ответил Сяо. — Ничего такого, что тебя касается.

Люмин не поверила, но спросить ещё раз не решилась.

Они ехали в темноте молча. Луна светила сквозь редкие облака, ветер шевелил гривы лошадей. Где-то в поле кричала ночная птица.

— Гуй Юнь, — сказал Сяо внезапно. — Кто он?

Люмин чуть не слетела с лошади.

— Просто торговец, — ответила она, стараясь говорить ровно. — Мать шутила. Он давно уехал.

— Он приходил к вам свататься?

— Нет... то есть да, но это было давно. Мать отказала. Она не хотела, чтобы я выходила замуж в шестнадцать.

Сяо замолчал. Дорога вилась между полями, чёрными в лунном свете.

— Пятнадцать лет разницы, — сказал он через некоторое время. — Многовато.

— Мать считает, что деньги важнее возраста, — ответила Люмин.

— А ты?

— Я считаю, что лучше быть бедной и свободной, чем богатой и запертой в чужом доме.

Сяо повернул голову и посмотрел на неё — в темноте его глаза казались почти прозрачными.

— Ты свободна сейчас? — спросил он.

Люмин задумалась.

— Я не знаю, — ответила честно. — Но я сама выбрала эту дорогу. Никто меня не заставлял.

Они въехали в ворота дворца, когда уже совсем стемнело. Во внутреннем дворе горели факелы, стража отсалютовала наследному принцу копьями.

— Иди в свою комнату, — сказал Сяо, слезая с лошади. — Завтра у тебя будет много работы. Отчёты накопились.

— Слушаюсь, господин, — ответила Люмин, спрыгивая на землю.

Она поклонилась и пошла к бельевой. Сяо смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом галереи.

— Кай, — позвал он тихо.

Евнух вынырнул из тени, как призрак.

— Я здесь, господин.

— Ты всё видел?

— Всё, господин.

— Дом, в котором она живёт. Я хочу, чтобы он был отстроен. Не роскошно — но чтобы не текло, не дуло, не сыпалось. Две нормальные кровати — не лежанки. Печь починить. Дров привезти. Еды — на неделю. Лекарства — тоже. И чтобы никакой Гуй Юнь близко к этому дому не подходил.

Кай поклонился.

— Всё будет сделано, господин. Что сказать людям, которые будут этим заниматься?

— Скажи, что так велел наследный принц, — ответил Сяо. — И не вздумай говорить ей.

— Слушаюсь.

Кай исчез так же бесшумно, как и появился.

Сяо остался один посреди двора, глядя на луну.

«Гуй Юнь, — подумал он. — Пятнадцать лет разницы».

Он усмехнулся своим мыслям и пошёл в покои. Ему не спалось. Но это было не в первый раз.

Прошла неделя.

Люмин работала как заведённая — проверяла бельё, составляла отчёты, переписывала стихи. Сяо не вызывал её к себе — может быть, был занят, может быть, не хотел. Но стихи приходили каждый день. Короткие. Спокойные. Без лишних слов.

Она почти забыла о том, что случилось в деревне. Почти.

На седьмой день после той поездки Кай принёс ей письмо.

— Из деревни, — сказал он, протягивая конверт.

Люмин разорвала печать. Внутри был листок бумаги — не клочок, как в прошлый раз, а настоящий лист, ровный и белый. И почерк был не детским — это писала мать.

«Люмин, доченька.

Я уже хожу. Лекарь сказал, что через неделю буду совсем здорова. Спасибо тебе за всё.

Но я пишу не только поэтому.

Через два дня после того, как вы уехали, в деревню приехали люди. Строители. Они починили крышу, сложили новую печь, поставили две кровати — с настоящими матрасами, набитыми шерстью, а не соломой. Они привезли еду — рис, овощи, даже мясо. И лекарства. Столько лекарств, что нам хватит на год.

Я спросила, кто их прислал. Они сказали: «Тот, кто заботится о вашей дочери».

Люмин, я не знаю, что происходит. Я не знаю, что ты делаешь во дворце и с кем свела знакомство. Но я знаю одно: тот, кто это сделал, не ищет выгоды. Он не приходил хвалиться. Он не требовал благодарности. Он просто сделал и ушёл.

Я старая женщина, я многое видела. Доброта без корысти — редкая вещь. Береги того, кто тебе её подарил.

И передай ему спасибо. От меня. От Мивы. От нашего дома, который теперь не развалится.

Мама».

Люмин перечитала письмо три раза. Потом четвёртый. Потом положила его на стол и вышла в коридор.

Она шла по галерее, не разбирая дороги. Мимо проходили слуги, кланялись, но она не замечала. Она дошла до покоев наследного принца, остановилась перед дверью и подняла руку, чтобы постучать.

И не постучала.

Что она скажет? «Спасибо за дом»? «Спасибо за кровати»? «Спасибо за то, что вы не считаете нас нищими, достойными только подачек»?

Она опустила руку и пошла обратно.

В своей комнате она села на кровать, обхватила колени руками и заплакала — тихо, беззвучно, как плачут люди, которые привыкли не показывать слабость.

Она не знала, почему он это сделал. Не знала, что теперь обо всём этом думать.

Знала только одно: её сердце, которое она так старательно прятала за семью замками, дало трещину.

Конец седьмой главы.