6

Глава шестая: Бумажные стены

Прошёл ещё месяц.

За это время Люмин привыкла к новой жизни так, словно родилась в ней. У неё была отдельная комната — маленькая, с низким потолком и узким окном, но её собственная. Она могла закрыть дверь и никто не входил без стука. Могла зажечь свечу и читать до полуночи — правда, свечи приходилось экономить, потому что их выдавали по норме. Могла писать письма домой, не боясь, что кто-то заглянет через плечо.

И она писала. Каждую неделю, через Кая, она отправляла матери короткие записки: «Я жива-здорова, не волнуйтесь. Скоро пришлю ещё денег». Мать не умела писать — ответов не было. Но Люмин знала, что записки доходят. Однажды Мива, её одиннадцатилетняя сестра, через ту же торговку овощами передала клочок бумаги с корявыми иероглифами: «Скучаю. Приезжай». Люмин хранила этот клочок за пазухой, прижатым к сердцу.

Работа в бельевой оказалась не такой лёгкой, как думали прачки. Да, ей больше не нужно было до крови тереть простыни в чане. Но теперь она отвечала за каждую нитку. Если где-то пропадала наволочка или рвался халат, спрашивали с неё. Госпожа Хуа, которая теперь была ей не начальницей, а ровней — по статусу, но не по возрасту, — косилась на неё с недоверием, но не трогала. Наверное, боялась, что Люмин пожалуется Каю.

Мэй приходила каждый вечер. После работы в прачечной она поднималась в бельевую, садилась на пол у двери и рассказывала новости. Сплетни переплетались с правдой, правда — с выдумками, но Люмин слушала и запоминала.

— Говорят, принц Скарамучча ищет новую наложницу, — шептала Мэй, оглядываясь по сторонам. — Третью за этот месяц. Бедных девушек из знатных семей забирают во дворец, а потом они исчезают. Никто не знает, куда.

— Может быть, он их убивает? — тихо спрашивала Люмин.

— Может быть. А может быть, продаёт. Или ссылает в дальние земли. Кто знает, что творится в его покоях? Туда даже слуги боятся заходить.

Люмин вздрагивала, но не показывала вида. Она старалась не думать о младшем принце. Его тень висела над дворцом, как грозовая туча, но пока она не касалась её. Пока.

Кай заходил каждое утро — за отчётами и стихами.

Стихи стали ритуалом. Каждый день Сяо присылал ей новое стихотворение — иногда длинное, иногда короткое, иногда печальное, иногда спокойное. Она переписывала его, добавляла внизу несколько слов — о погоде, о настроении, о том, как прошёл день — и отправляла обратно. Он никогда не отвечал на эти слова. Но она знала, что он их читает. Потому что иногда в его следующих стихах появлялись образы из её записок.

Она написала: «Сегодня утром шёл дождь. Капли стучали по крыше, как барабан». На следующий день он прислал стихотворение о дожде, который стучит в крышу дома, где ждут возвращения солдата.

Она написала: «Мне приснилась сестра. Она смеялась». Он ответил стихами о разлуке сестёр и о том, как тоска сжимает горло.

Она не знала, случайность это или нет. Но внутри неё росло тёплое, пугающее чувство, которое она не могла назвать.

Однажды Кай пришёл не один.

С ним был высокий мужчина в тёмно-синей форме — один из личных стражей наследного принца. Мужчина нёс небольшую шкатулку из чёрного лакированного дерева.

— Это от господина Сяо, — сказал Кай, ставя шкатулку на стол Люмин. — Открой.

Она открыла. Внутри лежали три вещи: новый набор кистей для письма — тонкие, с ручками из бамбука, тушечница из белого нефрита и маленький стеклянный флакон с тушью, которую не нужно было растирать.

— Такая тушь стоит целое состояние, — выдохнула Люмин. — Я не могу...

— Можешь, — перебил Кай. — Это приказ. Господин Сяо сказал, что ты слишком много времени тратишь на растирание туши, когда могла бы писать больше.

Люмин провела пальцами по нефритовой тушечнице. Камень был гладким и прохладным, как вода в горном ручье.

— Передай господину мою благодарность, — сказала она.

— Передам.

Кай ушёл, оставив её наедине со шкатулкой. Люмин сидела и смотрела на подарок, и в голове у неё шумело. Наследный принц дарит дорогую тушь простой служанке — о чём это говорит? О том, что он ценит её работу? О том, что он хочет, чтобы она писала быстрее? Или о чём-то большем?

Она не знала. Но она спрятала шкатулку под кровать — подальше от чужих глаз.

В тот же вечер, когда Люмин уже собиралась ложиться спать, в дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, поправляя ворот платья.

Вошел Кай. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах застыла тревога.

— Что случилось? — спросила Люмин, вставая.

— Ничего страшного, — ответил он, но голос дрожал. — Но господин Сяо просил тебя сегодня не выходить из комнаты после заката. И дверь держать запертой.

— Почему?

Кай помолчал, словно взвешивал, можно ли говорить.

— Принц Скарамучча сегодня был на совете. Он спрашивал о тебе.

Люмин похолодела.

— Что он спрашивал?

— Кто ты, откуда, почему ты перешла из прачечной в бельевую, — Кай говорил быстро, тихо, почти шёпотом. — Господин Сяо ответил, что ты обычная служанка и не стоишь внимания. Но Скарамучча не поверил. Он сказал: «Если она обычная, почему ты её защищаешь?»

— И что ответил господин Сяо?

— Что он не защищает. Что ему просто нужен грамотный человек для учёта. Но Скарамучча улыбнулся — той своей улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. И сказал: «Посмотрим».

Люмин села на кровать, потому что ноги перестали её держать.

— Что мне делать? — спросила она.

— То, что делала, — ответил Кай. — Работать, писать, не высовываться. И ни в коем случае не оставаться с ним наедине. Если он позовёт тебя — откажись. Скажи, что у тебя работа. Скажи, что ты больна. Скажи что угодно, но не иди.

— А если он прикажет?

Кай посмотрел на неё долгим взглядом, полным горечи.

— Тогда молись всем богам, чтобы господин Сяо успел раньше.

Он ушёл, оставив Люмин одну в маленькой комнате. Она заперла дверь на деревянный засов, погасила свечу и легла, но не спала. Всю ночь она лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в каждый шорох за стеной. Ей казалось, что где-то в коридоре ступают чьи-то мягкие шаги. Приближаются. Замирают. Уходят.

Никто не пришёл.

Но на следующее утро, когда Люмин вышла из комнаты, она увидела на пороге маленький клочок бумаги. На нём было написано всего три иероглифа, аккуратным, незнакомым почерком:

«Жди меня».

Она сжала бумажку в кулаке и спрятала в рукав. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Она не знала, кто это написал — Сяо или Скарамучча. И это незнание было страшнее всего.

В тот день она работала как одержимая. Пересчитывала бельё, проверяла швы, составляла отчёты. Её пальцы летали над бумагой, а мысли кружились вокруг трёх иероглифов: «Жди меня».

К вечеру она поняла, что не выдержит неизвестности. Она подошла к Каю, когда он забирал отчёты.

— Кто оставил бумажку у моей двери? — спросила она напрямую.

Кай побледнел.

— Ты её нашла?

— Да.

— Это не я, — сказал он. — И не господин Сяо. Я спросил его сегодня утром. Он ничего не посылал.

— Значит, Скарамучча.

— Держи дверь на засове, — повторил Кай. — И спи с ножом под подушкой. Я принесу тебе завтра.

— У меня нет ножа.

— Будет.

Он сдержал слово. На следующий день он принёс маленький кинжал в простых кожаных ножнах — не украшенный, но острый, как бритва.

— Не вздумай им пользоваться, если не будет выхода, — сказал Кай. — Просто держи рядом. Для спокойствия.

Люмин взяла кинжал, положила под подушку и не сказала ни слова.

Прошла ещё неделя. Никто не приходил. Три иероглифа на клочке бумаги оставались единственным свидетельством того, что кто-то следит за ней из тени.

Она почти успокоилась, когда случилось нечто, что заставило её забыть о страхе.

В бельевую пришла посыльная от главного распорядителя — запыхавшаяся девчушка лет тринадцати, которую Люмин раньше не видела.

— Вам письмо, — сказала девочка, протягивая конверт. — Из деревни. Срочное.

Люмин узнала печать — грубую, из воска, с оттиском медяка. Такую печать ставила её мать, когда отправляла кого-то с поручением. Сердце ухнуло вниз.

Она разорвала конверт дрожащими пальцами. Внутри лежал клочок бумаги, исписанный неровным, детским почерком — почерком Мивы.

«Люмин, приезжай скорее. Мама очень больна. Она не встаёт уже три дня. Мы звали лекаря, но у нас нет денег. Он не пришёл. Пожалуйста, приезжай. Я боюсь, что она умрёт».

Люмин перечитала письмо три раза. Потом четвёртый. Слёзы текли по её щекам, падая на бумагу и размазывая иероглифы.

Мать умирала.

Она выбежала из бельевой, не помня себя. Пробежала по коридору, спустилась по лестнице, свернула в галерею — и налетела прямо на Кая.

— Что случилось? — спросил он, схватив её за плечи.

— Моя мать, — выдохнула Люмин, протягивая письмо. — Она умирает. Мне нужно к ней. Сейчас.

Кай прочитал письмо, и его лицо стало жёстким.

— Ты не можешь просто уйти, — сказал он. — Ты служанка дворца. У тебя есть обязанности.

— К чёрту обязанности! — впервые в жизни Люмин повысила голос. — Моя мать умирает, а вы говорите мне об обязанностях?!

Она вырвалась из рук Кая и побежала дальше. К воротам. К выходу. К свободе.

Но у ворот её остановила стража.

— Именем наследного принца, — сказал начальник стражи, преграждая ей путь. — Никто не покидает дворец без разрешения.

— Моя мать умирает! — закричала Люмин. — Пустите меня!

— Не могу, — стражник был непреклонен. — Приказ.

Люмин упала на колени посреди двора и зарыдала. Не красиво, не тихо — навзрыд, как ребёнок. Она потеряла отца три года назад. Она не могла потерять ещё и мать.

— Впустите её, — раздался голос за спиной.

Люмин обернулась. В воротах стоял Сяо.

Он был без сопровождения — один, в простом тёмном халате, без меча. Его лицо ничего не выражало, но глаза смотрели на неё с такой глубиной, что Люмин на мгновение забыла, как дышать.

— Господин, — начал начальник стражи. — Приказ вашего отца...

— Мой отец здесь я, когда речь идёт о внутреннем дворе, — отрезал Сяо. — Впустите её. И дайте лошадь.

Стражники расступились.

Сяо подошёл к Люмин, всё ещё стоявшей на коленях, и протянул руку.

— Вставай, — сказал он. — Я поеду с тобой.

— Вы... — Люмин не верила своим ушам. — Вы поедете со мной?

— Твоя мать больна. Ты нужна ей. И я не могу отпустить тебя одну. Скарамучча может узнать, что ты покинула дворец, и...

Он не договорил. Не нужно было.

Люмин взяла его руку — твёрдую, тёплую, — и поднялась на ноги.

Через полчаса они уже скакали по дороге к южным воротам города. Сяо — на вороном жеребце, Люмин — на гнедой кобыле, которую ей помог оседлать конюх. Она никогда раньше не ездила верхом, но сейчас не думала об этом. Её мысли были только о матери.

Сяо скакал рядом, иногда бросая на неё быстрые взгляды. Он не говорил ни слова — не утешал, не обещал, не спрашивал. Просто был рядом.

Этого было достаточно.

Деревня у южных ворот встретила их запахом дыма и сырой земли. Дома здесь были низкими, крытыми соломой, улицы — грязными, немощёными. Лошади вязли в жидкой грязи, и пришлось ехать медленно.

— Вон тот, с покосившейся крышей, — сказала Люмин, указывая на лачужку в конце улицы. — Наш дом.

Она спрыгнула с лошади, не дожидаясь, пока та остановится, и побежала к двери. Сяо спешился следом.

Внутри было темно и холодно. Печь не топили — нечем было. На лежанке, укрытая старым одеялом, лежала женщина лет сорока, но выглядевшая на все шестьдесят. Её лицо было бледным, губы — потрескавшимися, дыхание — тяжёлым и прерывистым.

Рядом, на коленях, сидела Мива — худенькая, большеглазая девочка с косичками, которые когда-то были аккуратными, а теперь растрепались и висели паклей.

— Люмин! — закричала Мива и бросилась к сестре. — Ты приехала! Я так боялась!

Люмин обняла её, прижала к себе и заплакала. Снова. Потому что слёзы были единственным, что у неё осталось.

— Я здесь, — шептала она. — Я здесь. Всё будет хорошо.

Сяо стоял в дверях, не решаясь войти. Он смотрел на эту картину — грязный пол, дырявую крышу, больную женщину, двух плачущих девочек, — и на его лице впервые за долгое время промелькнуло что-то человеческое.

— Приведи лекаря, — приказал он подбежавшему стражнику, который следовал за ними на почтительном расстоянии. — Из города. Самого лучшего.

— Слушаюсь, господин.

Стражник умчался.

Люмин подняла голову и посмотрела на Сяо сквозь слёзы.

— Спасибо, — прошептала она.

Он ничего не ответил. Но сделал шаг вперёд — переступил порог их нищенского жилища, не обращая внимания на грязь и запах болезни, — и сел на корточки рядом с лежанкой.

— Я здесь, — сказал он, и было непонятно, обращается ли он к Люмин, к её матери или к самому себе.

Но это прозвучало как обещание.

Конец шестой главы.