5

Глава пятая: Тот, кто видит

Переписка с наследным принцем вошла в жизнь Люмин как новая работа — тихая, тайная и отнимавшая все силы, которые оставались после стирки.

Каждое утро Кай приносил ей новый свиток с одним-двумя стихотворениями. Каждый вечер она писала их заново — аккуратно, не торопясь, стараясь исправлять ошибки, которые Сяо замечал в её почерке. А он замечал всё.

«Сегодня у тебя дрожала рука. Ты устала?» — написал он на пятый день.

«Ты перестала ставить точки в конце строк. Почему?» — спросил он на седьмой.

«Иероглиф «осень» у тебя получился слишком широким. Сделай его уже», — заметил он на девятый.

Люмин не понимала, как он может видеть такие мелочи. Бумага, которую ей приносили, была тонкой, но не настолько, чтобы сквозь неё просвечивали детали. Значит, он не просто смотрел на её работу — он изучал её. Возможно, даже дольше, чем она сама.

Мэй называла это «придворной игрой».

— Он проверяет тебя, — говорила она, помогая Люмин растирать тушь. — Хочет понять, насколько ты терпелива, внимательна, послушна. Это как с дрессировкой соколов: сначала бросаешь кусочки мяса, потом смотришь, как птица их ловит.

— Я не сокол, — возражала Люмин.

— А он не сокольничий. Но суть та же.

Может быть, Мэй была права. А может быть, нет. Люмин не хотела гадать. Она просто делала то, что от неё требовали, и надеялась, что рано или поздно этот странный обмен стихами закончится и она сможет вернуться к своей тихой, незаметной жизни.

Но он не заканчивался.

На одиннадцатый день Кай принёс не стихи.

— Господин Сяо ждёт тебя, — сказал он. — Сегодня вечером. После ужина. Ты пойдёшь в его покои и перепишешь там свиток, который не может быть вынесен из дворца.

Люмин почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Какой свиток? — спросила она.

— Не моё дело знать, — ответил Кай. — Ты просто придёшь и перепишешь.

Она пришла.

В тот вечер она надела своё лучшее платье — то есть самое чистое из серых, грубых платьев, которое удалось выстирать без пятен. Она распустила волосы, расчесала их деревянным гребнем и снова собрала в тугой узел. Мэй одолжила ей кусочек алоэ, чтобы смазать потрескавшиеся губы. Ничего большего она сделать не могла.

Кай встретил её у входа в покои наследного принца и провёл внутрь без лишних слов.

Сяо сидел за столом — тем самым, на котором в прошлый раз лежала карта. Сегодня вместо карты на столе стоял длинный свиток, исписанный мелким, плотным почерком. Рядом — чистая бумага, тушь, кисти.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Люмин села. На этот раз она не кланялась и не ждала разрешения. За одиннадцать дней переписки она привыкла к его голосу — или думала, что привыкла.

— Это договор о торговле с северным королевством, — сказал Сяо, указывая на свиток. — Оригинал нужно сохранить в тайне. Но мне нужна копия для личного пользования. Ты сделаешь её. Осторожно. Без ошибок.

— Я не знаю торговых терминов, господин, — призналась Люмин.

— Научишься. Я буду диктовать.

Он начал читать вслух — медленно, чётко, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Люмин успевала записать. Она писала, стараясь не отставать, но её рука дрожала. Не от страха — от напряжения. Слишком много незнакомых слов, слишком много цифр, слишком многое было на кону.

Сяо заметил её дрожь, но ничего не сказал. Только немного замедлил темп.

Они работали почти три часа. К концу Люмин едва разгибала спину — от долгого сидения за низким столом у неё затекла шея и онемели пальцы. Но она закончила.

— Прочитай, что написала, — приказал Сяо.

Она прочитала. Без запинки, чётко, как учила её мать в детстве. Каждое слово, каждая цифра — всё было на месте.

— Хорошо, — сказал Сяо.

Это было первое «хорошо», которое она от него услышала. Не «неплохо», не «сносно», а именно «хорошо». Слово упало в тишину комнаты и разбилось на тысячу осколков, каждый из которых впился Люмин в сердце.

— Ты можешь идти, — сказал он.

Она встала, поклонилась и направилась к двери.

— Люмин.

Она обернулась.

— Завтра ты перестанешь стирать бельё, — сказал Сяо, не глядя на неё. — Кай переведёт тебя в бельевую. Будешь отвечать за учёт и хранение тканей. Это выше, чем прачка, но ниже, чем служанка при покоях. Тебя не будут бить. И у тебя будет отдельная комната.

Люмин замерла.

Отдельная комната означала, что она больше не будет спать на соломе в общей спальне. Что у неё появится дверь, которую можно закрыть. Что она сможет писать по ночам, не боясь, что кто-то подглядывает.

— Я... — начала она.

— Это не награда, — перебил её Сяо. — Это необходимость. Ты нужна мне для переписки. Прачка, которая спит на соломе и работает по восемнадцать часов, не сможет писать аккуратно. Я не могу позволить тебе портить бумагу.

Логично. Жестоко, но логично.

— Слушаюсь, господин, — сказала Люмин.

Она вышла из покоев, прошла по коридору, спустилась по лестнице и только тогда, оказавшись в пустом внутреннем дворике, позволила себе выдохнуть.

Она больше не прачка.

На следующее утро в прачечной поднялся шум, которого не было даже тогда, когда во дворце случился пожар.

— Ты уходишь? — Мэй схватила Люмин за рукав и не отпускала, словно боялась, что та исчезнет прямо на глазах. — Ты уходишь от нас?

— Я перехожу в бельевую, — тихо сказала Люмин. — Буду отвечать за учёт.

— В бельевую! — Мэй закатила глаза. — Это же почти что повышение! Там и кормят лучше, и спят не вповалку, и госпожа Хуа не имеет над тобой власти!

Госпожа Хуа стояла в дверях прачечной, скрестив руки на груди, и сверлила Люмин взглядом. Её губы были плотно сжаты, а лицо напоминало маску — ни злобы, ни радости, только глухая, тяжёлая обида.

— Уходишь, значит, — сказала она. — Тоже мне, нашлась писарка. Думаешь, в бельевой легче? Там свои волки.

— Я никому не желаю зла, госпожа Хуа, — ответила Люмин, кланяясь. — Спасибо вам за всё.

Госпожа Хуа отвернулась, не прощаясь.

Старуха Айлин подошла к Люмин, когда та уже собрала свои пожитки — немногочисленные тряпки, деревянный гребень и бережно свёрнутый свиток с древним стихотворением о битве при Жёлтой реке.

— Я же говорила, — сказала Айлин, и её морщинистое лицо осветилось улыбкой. — Ты не для прачечной. Ты для чего-то большего.

— Я просто хочу работать и помогать семье, — ответила Люмин.

— Вот и будешь помогать. Только теперь у тебя будет больше возможностей.

Айлин перекрестила её — тем же старым жестом, который Люмин не понимала, но от которого на душе становилось теплее.

— Береги себя, девочка. И помни: не все, кто улыбается, желают тебе добра.

Люмин кивнула и вышла из прачечной, где провела почти четыре месяца. Она не оглядывалась.

Бельевая оказалась светлой комнатой на втором этаже одного из внутренних дворцовых зданий. Здесь не пахло щёлоком и мокрыми тряпками — вместо этого в воздухе витали ароматы сухих трав, которыми перекладывали шёлк, чтобы его не поели моли. Вдоль стен стояли высокие шкафы из кедра, внутри которых на полках лежали стопки простынь, наволочек, халатов, полотенец. В углу — рабочий стол с тушечницей и стопкой чистой бумаги.

— Это твоё место, — сказал Кай, вводя её в комнату. — Здесь ты будешь вести учёт: что поступило, что выдано, что требует починки. Раз в три дня отчёт будешь передавать мне. Я — главному распорядителю. Главный распорядитель — господину Сяо.

— Господин Сяо смотрит отчёты по белью? — удивилась Люмин.

— Господин Сяо смотрит всё, что связано с его покоями, — ответил Кай. — Он не доверяет никому, кроме себя.

Отдельная комната для Люмин находилась рядом с бельевой — маленькая клетушка с низким потолком, узкой кроватью, покрытой тонким шерстяным одеялом, и маленьким окошком, выходящим на север. Здесь не было ни соломы, ни сквозняков, ни храпа двенадцати женщин. Здесь было тихо и, по меркам Люмин, почти роскошно.

Она села на кровать, провела рукой по одеялу — грубоватому, но чистому, — и вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы.

Это была не радость. Это было облегчение. Словно она несла на плечах тяжёлый мешок с камнями, и вдруг кто-то снял половину.

— Ты плачешь? — раздался голос за спиной.

Люмин обернулась. В дверях стояла Мэй — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с корзиной в руках.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она, вытирая лоб рукавом. — Ты ушла так быстро, что я не успела отдать.

Она вытащила из корзины маленькое медное зеркальце — то самое, что носила на поясе.

— Это тебе, — сказала Мэй. — Чтобы ты видела своё лицо, когда приводишь себя в порядок. Ты теперь не прачка, в конце концов. Нельзя ходить растрёпой.

Люмин смотрела на зеркальце и не могла вымолвить ни слова. Она знала, как дорога Мэй эта вещь — единственное украшение, которое у неё было.

— Я не могу его взять, — прошептала Люмин.

— Можешь, — Мэй сунула зеркальце ей в руки. — Я себе новое добуду. А тебе оно нужнее.

— Спасибо, — Люмин сжала зеркальце в кулаке и наконец позволила слезам потечь. — Спасибо тебе за всё.

— Дурочка, — Мэй обняла её, пахнущую щёлоком и потом, и стиснула так сильно, что у Люмин хрустнули рёбра. — Мы же подруги. А подруги друг друга не бросают.

Они стояли в маленькой комнатке, обнявшись, и плакали — каждая о своём. Мэй — о том, что её лучшая подруга уходит в другой мир, куда ей, простой прачке, дорога заказана. Люмин — о том, что этот другой мир, в который она попала, был страшнее и сложнее, чем она могла представить.

Но плакали они недолго. Потому что в дверях появился Кай, и его лицо было озабоченным.

— Люмин, — сказал он. — Господин Сяо требует тебя к ужину. Ты будешь прислуживать за столом.

— Прислуживать? — переспросила Люмин, вытирая слёзы. — Я не умею.

— Научишься. Время есть — три часа. Мэй, поможешь ей привести себя в порядок?

Мэй кивнула так энергично, что у неё выпала заколка из волос.

— Сделаем из неё принцессу, — сказала она. — Ну, или хотя бы служанку, на которую можно смотреть без слёз.

Люмин покорно села на стул и позволила Мэй колдовать над своей головой. Та расплела узел, расчесала волосы, заплела их в аккуратную косу и уложила короной вокруг головы. Потом достала откуда-то кусочек охры и растёрла его на пальцах, чтобы добавить немного цвета бледным щекам Люмин.

— Глаза у тебя красивые, — сказала Мэй, отступая на шаг. — Даже без краски. Только смотри не моргай слишком часто, когда разговариваешь с господином. А то он подумает, что ты боишься.

— Я и боюсь, — призналась Люмин.

— Вот и не показывай.

Кай принёс ей новую одежду — не серое грубое платье прачки, а тёмно-зелёное, из мягкой шерсти, с длинными рукавами и поясом из чёрной ткани. Не шёлк, не парча, но уже не лохмотья.

— Это одежда служанки из внутренних покоев, — пояснил Кай, пока Люмин переодевалась за ширмой. — Твой статус повысили. Ты теперь не бельевая, а помощница главного распорядителя. Шутка ли?

— Я не просила, — ответила Люмин, завязывая пояс.

— Господин Сяо не спрашивает.

Она вышла из-за ширмы, и Мэй ахнула.

— Ты похожа на настоящую госпожу, — выдохнула она. — Если бы не скромность в глазах, я бы поклонилась.

— Не смей, — сказала Люмин. — Я всё та же Люмин. Просто платье другое.

— И комната. И работа. И господин, который на тебя смотрит, — ответила Мэй.

Люмин ничего не сказала. Она взяла зеркальце, которое подарила Мэй, посмотрела на своё отражение и не узнала себя.

«Кто я теперь?» — подумала она.

Ответа не было.

Ужин проходил в малой столовой — комнате, которую Люмин никогда раньше не видела. Она была меньше, чем большой тронный зал, но больше, чем любое жилище, в котором Люмин доводилось бывать. Длинный стол из тёмного дерева, покрытый белой скатертью, стулья с высокими спинками, на стенах — свитки с пейзажами.

За столом сидели только двое: Сяо и Кадзуха.

Люмин узнала среднего брата сразу — она видела его один раз издалека, но запомнила. У него были мягкие черты лица, спокойные глаза цвета осеннего неба и лёгкая полуулыбка, которая не сходила с губ. Он был одет проще, чем Сяо, — в серо-голубой халат, расшитый кленовыми листьями, без единого драгоценного камня.

— Это та самая прачка? — спросил Кадзуха, когда Люмин вошла с кувшином вина.

— Её зовут Люмин, — ответил Сяо, не поднимая глаз от тарелки. — Теперь она помогает главному распорядителю.

— И разливает вино? — Кадзуха усмехнулся. — Обычно этим занимаются другие служанки.

— Сегодня других нет, — отрезал Сяо.

Кадзуха посмотрел на брата долгим взглядом, потом перевёл его на Люмин. Она стояла у стены, опустив глаза, и ждала, когда кто-нибудь из них подаст знак наливать.

— Люмин, — позвал Кадзуха. — Подойди.

Она подошла, стараясь ступать бесшумно.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, господин.

— Откуда ты знаешь грамоту?

— Мать учила. Она из семьи книжников.

— А почему ты не пошла в учительницы, а пошла в прачки?

Люмин подняла глаза. Кадзуха смотрел на неё без враждебности — скорее с любопытством, как смотрят на необычную птицу, залетевшую в сад.

— Потому что учительниц из бедных семей никто не берёт, — ответила она. — А прачек — берут.

Кадзуха хмыкнул и переглянулся с Сяо. Тот не поднимал головы, но Люмин заметила, как его пальцы сжали край стола.

— Ты умна, — сказал Кадзуха. — И смела. Мало кто из служанок смотрит в глаза принцу.

— Я не смела, господин. Я просто не вижу смысла лгать.

Кадзуха рассмеялся — тихо, но искренне.

— Сяо, — сказал он, обращаясь к брату. — Где ты её нашёл? Таких девушек во всём дворце днём с огнём не сыщешь.

— Она сама себя нашла, — ответил Сяо. — Я только заметил.

Люмин налила вина. Сначала Кадзухе, потом Сяо. Руки не дрожали.

После ужина, когда Кадзуха ушёл, Сяо велел ей остаться.

— Ты понравилась моему брату, — сказал он, глядя в окно. Луна светила в сад, заливая деревья серебряным светом. — Это хорошо. Кадзуха не опасен. Но если ты понравишься другому моему брату... тогда будут проблемы.

— Я никому не хочу нравиться, господин, — ответила Люмин.

— Ты уже нравишься мне, — сказал Сяо, и эти слова упали в тишину, как камни в воду. — И это самая большая проблема.

Он повернулся к ней. В свете луны его лицо казалось ещё более резким, ещё более красивым — и ещё более одиноким.

— Иди, — сказал он. — Завтра у тебя будет много работы.

Люмин поклонилась и вышла.

В коридоре она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась — его стук услышат стражи.

«Ты уже нравишься мне».

Она не знала, что это значит. Не знала, что ей теперь делать. Но знала одно: обратной дороги нет.

Конец пятой главы.