2

Глава вторая: Шёлк и серая ткань

Прошёл ещё месяц.

За это время Люмин успела привыкнуть к ритму дворцовой жизни так, словно родилась здесь. Она просыпалась затемно, когда небо за окном было ещё тёмно-синим, почти чёрным, и вместе с другими прачками шла к чанам. Она стирала, полоскала, выкручивала, сушила, гладила тяжёлыми утюгами, наполненными углями. Её руки покрылись мозолями, которые лопались и кровоточили, потом заживали и покрывались новой, ещё более грубой кожей. Её плечи болели от того, что она таскала вёдра с водой — по десять, по двадцать раз на дню. Но она не жаловалась.

Жалобы были роскошью, которую она не могла себе позволить.

Отец Чжун Ли — император — появлялся во внутренних покоях редко. Люмин видела его всего дважды: один раз издалека, когда он шёл по галерее в сопровождении свиты, и второй раз — когда его портрет несли мимо прачечной в позолоченной раме. Он был высоким мужчиной с суровым лицом, сединой в чёрных волосах и тяжёлым взглядом. Люмин слышала от Мэй, что императору было уже под шестьдесят, но выглядел он крепче многих тридцатилетних.

— Его боятся, — шептала Мэй, когда они вдвоём развешивали бельё на верёвках во внутреннем дворике. — Говорят, он убил своего младшего брата, когда тот попытался захватить трон. Своими руками.

— Не болтай о том, чего не знаешь, — одёрнула её Люмин. Но внутри у неё всё равно похолодело.

Чем больше она узнавала о дворце, тем отчётливее понимала: это место — не просто дом для знатных господ. Это клетка, в которой каждый — от последнего слуги до наследного принца — был одновременно и хищником, и жертвой.

Единственными островками тепла в этом холодном мире оставались Мэй и Кай.

Мэй была проста, как доска, но в этой простоте была своя прелесть. Она не умела читать, не знала придворных манер, зато умела смеяться так заразительно, что даже угрюмая госпожа Хуа иногда невольно улыбалась. Мэй знала всё о каждой траве, растущей во дворце, и могла часами рассказывать, какая из них лечит кашель, а какая помогает от боли в животе. Люмин часто думала, что если бы Мэй родилась в другой семье — более знатной, более богатой, — она могла бы стать целительницей. Но судьба распорядилась иначе.

Кай был сложнее.

Люмин видела его раз в три-четыре дня. Он появлялся в прачечной с каким-нибудь поручением — проверить учёт белья для покоев наследного принца, забрать свежие простыни, передать распоряжения от госпожи Хуа. Сначала Люмин стеснялась его, отвечала односложно и старалась не смотреть в глаза. Но постепенно, заметив, что Кай никогда не повышает голоса и не смотрит на неё свысока, она начала расслабляться.

Однажды он застал её за переписыванием какого-то старого свитка, который она нашла среди тряпок — кто-то из знатных господ выбросил его, и одна из прачек принесла в прачечную, чтобы использовать вместо подстилки. Люмин, к своему стыду, не смогла удержаться. Она подобрала свиток, расправила его, и теперь сидела с куском угля, пытаясь скопировать иероглифы на дощечку — чтобы не забыть письменность, чтобы не отупела голова.

— Ты рискуешь, — сказал Кай, подходя к ней сзади так тихо, что она вздрогнула. — Если госпожа Хуа увидит, что ты тратишь рабочее время на ерунду, она выпорет тебя.

— Это не ерунда, господин Кай, — тихо ответила Люмин, не поднимая головы. — Если я перестану писать, я разучусь. А грамотность — единственное, что у меня есть.

Кай помолчал, разглядывая её спину — прямую, несмотря на усталость, и слишком тонкую для такой тяжёлой работы.

— Откуда у тебя свиток? — спросил он наконец.

— Нашла. Кто-то выбросил.

— Дай посмотреть.

Люмин протянула свиток, стараясь не смотреть на его лицо. Кай развернул пергамент, пробежался глазами по строкам, и его брови медленно поползли вверх.

— Это древнее стихотворение о битве при Жёлтой реке, — сказал он. — Такие свитки хранятся в императорской библиотеке. Как он оказался среди мусора — загадка.

— Может быть, его украли, а потом бросили?

— Может быть, — Кай свернул свиток и вернул его Люмин. — Спрячь его. И не показывай никому, кроме меня.

Она спрятала. С того дня они начали разговаривать чаще. Сначала о работе, потом о книгах, о стихах, о мире, который лежал за стенами дворца. Кай оказался на удивление начитанным — он знал историю, географию, даже немного астрономию. Люмин выяснила, что его оскопили в двенадцать лет, когда продали во дворец родители из бедной деревни. Он не помнил ни отца, ни матери, только холодный нож и жгучую боль.

— Я не злюсь на них, — сказал он однажды, сидя на перевёрнутом корыте в углу прачечной. Все остальные уже ушли спать, а они с Люмин остались — она пересчитывала бельё, а он ждал, когда закончит. — Они сделали это не со зла. Просто в тот год был голод. А у меня было ещё двое младших братьев. Если бы не продали меня, умерли бы все.

Люмин не знала, что ответить. В её семье тоже был голод — тот самый, который убил отца три года назад. Но мать не продала ни её, ни Миву. Мать выбрала голодать вместе с ними, деля каждую горсть риса на троих.

— Ты очень сильный, господин Кай, — сказала она наконец.

Кай усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Люмин стало не по себе.

— Я не господин, Люмин. Я евнух. Никто не называет евнухов господами.

— Я называю, — тихо сказала она.

Кай долго смотрел на неё после этих слов. И в его глазах впервые за всё время появилось что-то похожее на благодарность.

Так началась их дружба — тихая, незаметная, согревающая обоих в этом холодном дворце.

Прошло ещё две недели.

В один из дней в прачечную пришёл приказ — срочно отобрать лучшие простыни и халаты для покоев наследного принца. Завтра утром во дворец приезжал посол из северного королевства, и Сяо должен был принимать его в парадной одежде.

Люмин поручили отобрать бельё и проверить, нет ли на нём пятен. Она делала это уже не в первый раз — её грамотность и аккуратность сделали её незаменимой в таких делах. Госпожа Хуа ворчала, но доверяла ей эту работу, потому что после того, как Люмин ошиблась в учёте и из-за этого пришлось пересчитывать всё заново, она больше не ошибалась ни разу.

В тот день она разбирала стопку свежевыглаженных халатов, когда заметила на одном из них крошечное пятнышко — едва заметное, почти прозрачное, но если присмотреться, оно было. Люмин сняла халат с вешалки и поднесла к свету. Пятнышко оказалось старой каплей воска — кто-то из прислуги, должно быть, уронил свечу и не заметил.

— Халат господина Сяо, — прошептала она, разглядывая вышивку на вороте — золотые нити, изображающие парящих журавлей. — Если он наденет это на приём посла, позор падёт на весь дворец.

Она не стала звать госпожу Хуа. Та бы подняла шум, начала кричать, бить кого-то палкой — а пятно всё равно бы осталось. Вместо этого Люмин взяла халат, миску с холодной водой, кусочек мягкой ткани и принялась аккуратно оттирать воск.

Работа была кропотливой и тонкой. Нельзя было тереть слишком сильно — иначе повредишь шелк. Нельзя было тереть слишком слабо — воск не отходил. Люмин возилась почти час, пока наконец ткань не стала чистой.

— Что это ты там делаешь? — раздался голос за спиной.

Люмин обернулась. В дверях стоял Кай. В руках он держал корзину с чистыми полотенцами — должно быть, пришёл забирать.

— Нашла пятно на халате господина Сяо, — ответила Люмин, показывая на ворот. — Вот, убрала.

Кай подошёл ближе, посмотрел на халат, затем на неё. В его глазах мелькнуло уважение.

— Ты могла бы просто отложить его в сторону. Кто-нибудь другой заметил бы и доложил госпоже Хуа.

— Тогда бы кого-то наказали. А так — никто не пострадал, и халат чист.

— Поэтому ты не сказала никому?

Люмин пожала плечами.

— Пятно уже убрано. Зачем делать из мухи слона?

Кай забрал халат и ушёл. А Люмин вернулась к работе, не придавая этому значения. Она не знала, что, уходя, Кай не понёс халат сразу в гардеробную. Вместо этого он свернул в сторону покоев наследного принца, где застал Сяо за утренним чаем.

— Господин, — сказал Кай, кланяясь. — Я принёс ваш парадный халат. Но есть кое-что, о чём я хочу вам доложить.

— Говори, — Сяо отставил чашку и поднял голову.

Кай протянул ему халат, указывая на ворот.

— Здесь было пятно. Прачка по имени Люмин убрала его, не поднимая шума. Она сделала это сама, не сказав никому из старших.

— Пятно? — Сяо провёл пальцами по вороту, но ничего не нащупал. — Я не вижу.

— Потому что она убрала его, господин. И сделала это так аккуратно, что шелк не пострадал.

Сяо замолчал. Он вспомнил это имя — Люмин. Та самая девушка, о которой Кай докладывал месяц назад. Та, которая спасла умирающую прачку. Та, которая умела писать и не искала награды.

— Почему она это сделала? — спросил он.

— Я задал ей тот же вопрос, господин. Она сказала: «Пятно уже убрано. Зачем делать из мухи слона?»

Сяо усмехнулся — впервые за много дней. Усмешка вышла короткой, почти незаметной, но Кай её увидел. И понял, что сегодняшний доклад запомнится наследному принцу надолго.

— Принеси ей награду, — сказал Сяо после паузы. — Небольшую. Монет серебром. Скажи, что от меня лично.

— Слушаюсь, господин.

Кай поклонился и вышел. А Сяо остался сидеть, сжимая в пальцах халат из тончайшего шёлка. На вороте, где ещё час назад было пятно, сияла безупречная чистота. Ему захотелось увидеть девушку, которая способна на такую аккуратность и скромность. Но он подавил это желание.

Не сейчас.

Пока не время.

— Ты с ума сошла! — Мэй схватила Люмин за руку и оттащила в угол, подальше от ушей госпожи Хуа. — Тебе сам наследный принц прислал серебро! Серебро! А ты говоришь «положи в общую казну»!

— Я не заслужила награды, — тихо ответила Люмин, пытаясь выдернуть руку. — Я просто сделала свою работу. Если бы я не убрала пятно, меня бы наказали.

— Но господин Сяо так не считает! — Мэй говорила шёпотом, но в её шепоте кипело возмущение. — Он прислал тебе три серебряные монеты. Три! Я за год столько не зарабатываю!

— Тогда возьми одну себе.

— Не смей! — Мэй отпустила её руку и отступила на шаг, скрестив руки на груди. — Это твои деньги. Пошли их своей семье. Ты же говорила, что мать больна, а сестра маленькая.

Люмин замолчала. Мэй была права. Деньги нужны были не ей — она могла жить на скудной дворцовой еде и спать на соломе. Деньги были нужны матери и Миве.

— Ладно, — сказала она. — Я пошлю. Но одну монету я отдам Каю — за то, что он доложил обо мне, и одну — госпоже Хуа, чтобы она не злилась. А одну — домой.

— Ты ненормальная, — выдохнула Мэй, но в её голосе уже звучало восхищение. — Такие, как ты, либо становятся великими, либо умирают в нищете. Третьего не дано.

Люмин ничего не ответила. Она взяла три серебряные монеты, которые Кай положил на дощатый стол, и спрятала их в кармане. На ощупь они были холодными и гладкими — совсем не похожими на медяки, к которым она привыкла.

«Три монеты, — подумала она. — Три монеты за то, что я убрала пятно».

Если бы она знала, что это пятно изменит её жизнь навсегда, она, возможно, испугалась бы. Но она не знала. Она просто вернулась к работе, стирая простыни до тех пор, пока не заныли плечи и не закружилась голова от усталости.

В тот вечер, когда Люмин уже собиралась лечь спать, к ней подошла старуха Айлин — та самая, которую она спасла месяц назад. Айлин была слаба, ходила с палкой и кашляла каждые несколько минут, но глаза у неё были ясные и живые.

— Девочка, — сказала она, положив сухую морщинистую руку на плечо Люмин. — Берегись.

— Чего? — удивилась Люмин.

— Ты привлекла внимание наследного принца. Это не всегда хорошо. У него есть враги — те, кто хочет занять его место. Если они узнают, что ты ему небезразлична, они будут использовать тебя. Или убьют.

— Мне никто не небезразличен, — ответила Люмин. — Я просто прачка. Он прислал мне награду за работу — не больше.

Айлин покачала головой.

— Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, как устроен этот мир. Но поверь старухе: когда мужчина посылает женщине серебро, это никогда не бывает «просто за работу». Будь осторожна, Люмин. И не доверяй никому, кроме тех, кто уже доказал свою верность.

Люмин легла спать с тяжёлым сердцем. Слова Айлин звучали в ушах, лишая сна. Она переворачивалась с боку на бок, солома хрустела под ней, а в голове крутились мысли о наследном принце, которого она никогда не видела.

Какой он? Высокий, говорили. Строгий. Холодный. Но разве холодный человек присылает серебро простой прачке за то, что она убрала пятно с его халата?

Люмин не знала ответа на этот вопрос. Но она знала, что теперь нужно быть ещё осторожнее — прятать глаза, опускать голову, не высовываться. Чтобы те, кто ищет слабости наследного принца, не заметили её.

Она не знала, что её уже заметили.

В ту же ночь, в другом конце дворца, принц Скарамучча сидел в своих покоях, окружённый наложницами и приближёнными. Ему было двадцать лет, но в его холодных глазах, казалось, жила тысячелетняя усталость. Он был красивее братьев — с острыми чертами лица, бледной кожей и длинными тёмными волосами, которые он не собирал в пучок, а оставлял распущенными. Он пил вино из серебряного кубка и слушал доклад одного из своих шпионов.

— Говорят, — шептал шпион, стоя на коленях, — наследный принц прислал серебро прачке. Простой прачке, которая убрала пятно с его халата.

Скарамучча усмехнулся.

— Прачке, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Мой старший брат, который ни одной наложницы не удостоил даже взглядом, вдруг посылает серебро какой-то грязной служанке. Интересно.

— Что прикажете сделать, господин? — спросил шпион.

— Пока ничего, — Скарамучча сделал глоток вина и облизнул губы. — Просто выясни, кто она. Имя, возраст, семья. Всё. А потом доложишь мне. И не вздумай её трогать — пока.

Шпион поклонился и исчез в темноте. Скарамучча откинулся на подушки, и его губы растянулись в тонкую, опасную улыбку.

— Ну что ж, братец, — прошептал он, глядя в потолок, расписанный золотыми драконами. — Похоже, у тебя наконец появилась слабость.

В его глазах горел холодный, расчётливый огонь. Огонь того, кто готов сжечь всё на своём пути ради трона.

А Люмин в это время спала на соломе, не зная, что её имя уже прозвучало в комнате её будущего врага.

Конец второй главы.