3

Глава третья: Тень у ворот

Прошло ещё три недели.

Люмин начала привыкать к тому, что её жизнь больше не принадлежала ей полностью. С тех пор как Кай принёс серебро от наследного принца, она чувствовала на себе чужие взгляды. Другие прачки смотрели на неё иначе — кто с завистью, кто с опаской, кто с непонятной надеждой. Даже госпожа Хуа стала обращаться с ней чуть мягче, хотя и не переставала покрикивать для порядка.

Мэй радовалась за подругу, но Люмин видела в её глазах тревогу. Мэй была простая девушка, но она прожила во дворце три года и знала: когда высокие господа обращают внимание на низких слуг, это редко заканчивается хорошо. Особенно для тех, кто внизу.

— Ты слишком спокойная, — сказала Мэй однажды вечером, когда они сидели на ступенях прачечной, глядя на закатное небо. — Другая на твоём месте уже строила бы планы, как стать наложницей или фавориткой. А ты сидишь и стираешь.

— А что мне ещё делать? — спросила Люмин. — Я пришла сюда работать. Я работаю.

— Но если господин Сяо заметил тебя...

— Он заметил мою работу, — перебила Люмин. — Не меня. И я хочу, чтобы так и осталось.

Мэй покачала головой, но спорить не стала. Она уже поняла, что Люмин упрямее, чем кажется.

Той же ночью Люмин долго не могла уснуть. Она лежала на своей соломенной подстилке и смотрела в потолок, на котором плясали тени от луны, пробивавшейся сквозь щели в ставнях. Вокруг спали другие прачки — кто-то похрапывал, кто-то бормотал во сне, кто-то плакал тихо-тихо, чтобы никто не слышал.

Люмин думала о матери и Миве. Она уже отправила домой две серебряные монеты — одну с оказией, другую с торговкой, которая возила во дворец овощи. Она не знала, дошли ли они, но надеялась. Каждый вечер перед сном она представляла, как мать покупает рис, как Мива ест досыта, как на их маленькой кухне снова пахнет горячей едой.

«Потерпите ещё немного, — мысленно обращалась она к ним. — Я пришлю ещё. Я всё сделаю».

С этими мыслями она наконец уснула.

На следующее утро случилось то, чего Люмин боялась больше всего, хотя она и не признавалась в этом даже себе.

К прачечной подошёл Кай — не один, а в сопровождении двух молодых служанок в светло-голубых одеждах. Такие одежды носили только слуги, прислуживавшие непосредственно наследному принцу. Люмин видела их редко, и каждый раз её охватывала невольная дрожь — слишком ярким был контраст между её серым грубым платьем и их гладкими тканями.

— Люмин, — Кай говорил ровно, без обычной теплоты. — Господин Сяо желает, чтобы ты перенесла стопку чистого белья в его личные покои. Сегодня один из слуг заболел, и нужны руки.

Госпожа Хуа, стоявшая рядом, побелела и открыла рот, чтобы возразить — наверное, сказать, что это не положено, что прачки не ходят в покои наследного принца, что есть специальные слуги для этого. Но Кай посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, и она закрыла рот.

Люмин поняла, что отказаться нельзя. Она кивнула, подошла к стопке свежевыглаженных простыней — их было штук десять, аккуратно сложенных и перевязанных льняной лентой, — и взяла их в руки. Стопка была тяжёлой, почти до подбородка, но она держала её ровно, не показывая усилий.

— Следуй за мной, — сказал Кай и направился к выходу из прачечной.

Люмин пошла за ним, чувствуя на спине взгляды всех прачек. Мэй смотрела с тревогой, госпожа Хуа — с ненавистью, остальные — с любопытством. Даже старуха Айлин высунулась из своего угла и перекрестилась на прощание — старым, забытым жестом, который Люмин не поняла.

Они вышли во внутренний двор.

Здесь, за пределами прачечной, мир выглядел совершенно иначе. Вместо каменных чанов и верёвок с бельём — аккуратные дорожки, выложенные светлой плиткой, низкие деревца в кадках, фонари из резного камня. Воздух пах не щёлоком и мокрой тканью, а цветами — жасмином и хризантемами. Люмин шла, стараясь не смотреть по сторонам, хотя ей отчаянно хотелось всё рассмотреть.

Кай вёл её через галереи, мимо внутренних садиков, мимо низких столов, за которыми слуги раскладывали фрукты. Люмин считала шаги. Двадцать три шага до первого поворота. Ещё семнадцать до второго. Потом лестница — двенадцать ступеней, каждая из белого мрамора, отполированная до зеркального блеска.

Она никогда не поднималась по таким лестницам.

— Тише, — сказал Кай, не оборачиваясь. — В этих коридорах эхо разносится далеко.

Люмин замедлила шаг. Её деревянные сандалии стучали по камню слишком громко — ей казалось, что этот стук слышен во всём дворце. Она попыталась ступать мягче, но стопка белья мешала видеть дорогу, и она чуть не споткнулась о выступ в стене.

— Осторожно, — Кай подхватил стопку одной рукой, удержав её от падения. — Держи ровнее.

Они остановились перед высокой дверью из тёмного дерева, украшенной резными драконами. Кай постучал — три коротких удара, пауза, ещё два.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Голос был низким, спокойным, без тени эмоций. Люмин почему-то показалось, что этот голос не может принадлежать живому человеку — слишком он был ровным, слишком бесстрастным. Словно сам камень заговорил.

Кай толкнул дверь, и они вошли.

Покои наследного принца оказались больше, чем Люмин могла себе представить. Высокий потолок с расписными балками, широкие окна, выходящие на юг, сквозь которые лился мягкий солнечный свет. Вдоль стен — шкафы из красного дерева, инкрустированные перламутром. На полу — циновки из такой тонкой соломы, что она казалась золотой.

Но всё это Люмин увидела краем глаза.

Потому что в центре комнаты, у низкого стола, на котором лежала развёрнутая карта, стоял он.

Сяо был выше, чем она ожидала. Выше всех мужчин, которых она видела в своей жизни. Восемнадцать ладоней росту — так говорят о таких, как он. Его плечи были широкими, осанка — прямой, словно у воина, привыкшего держать копьё часами. Он был одет в тёмно-синий халат без вышивки — простой, даже аскетичный по меркам дворца, но на нём эта простота смотрелась как высшая роскошь.

И его глаза.

Люмин никогда не видела таких глаз. Золотистые, как утреннее солнце, но холодные, как зимний лёд. Они смотрели на неё в упор — не мигая, не отводя взгляда. И в этом взгляде не было ни злобы, ни интереса, ни презрения. Только спокойное, почти болезненное внимание.

Она опустила глаза первой.

— Господин, — сказал Кай, кланяясь. — Это та самая прачка, Люмин. Она принесла чистое бельё, как вы просили.

— Оставь нас, — приказал Сяо.

Кай поклонился ещё раз и вышел, закрыв за собой дверь. Люмин осталась одна с наследным принцем в его личных покоях.

Стопка белья в её руках внезапно стала невыносимо тяжёлой.

— Положи на сундук у стены, — сказал Сяо, не повышая голоса.

Люмин подошла к указанному месту — стараясь идти плавно, не спотыкаться, не стучать сандалиями — и опустила стопку на крышку сундука. Её руки дрожали, но она надеялась, что он не заметит.

— Повернись, — сказал он.

Она повернулась.

Сяо стоял на том же месте, скрестив руки на груди. Теперь, когда их разделяло всего несколько шагов, она могла рассмотреть его лучше. Острые скулы, прямой нос, тонкие губы. Волосы цвета воронова крыла были собраны в высокий хвост, перехваченный простым шнурком. На поясе — короткий меч в чёрных ножнах.

Он выглядел ровесником своих двадцати трёх лет — ни моложе, ни старше. Но в его глазах была усталость, которая не вяжется с молодостью.

— Ты — та, кто убрала пятно с моего халата, — сказал он. Это не было вопросом.

— Да, господин, — ответила Люмин, не поднимая глаз.

— Почему ты не сообщила старшей прачке?

— Потому что это заняло бы время. Госпожа Хуа стала бы кричать, наказывать кого-то, а пятно осталось бы. Я просто убрала его.

— Ты рисковала. Если бы ткань испортилась, тебя казнили бы.

Люмин молчала. Она знала это. Она знала это с самого начала, но всё равно сделала.

— Подними голову, — приказал Сяо.

Она подняла.

Их взгляды встретились. В глазах Сяо промелькнуло что-то — удивление или любопытство. Он рассматривал её лицо — правильные черты, ясные золотистые глаза (такие же, как у него, но светлее), тонкие брови, которые сейчас были чуть сведены от напряжения. Он заметил, что она не тает под его взглядом, как другие девушки. Не краснеет, не опускает глаза, не начинает дышать чаще. Она просто смотрит на него — с уважением, да, но без страха и без вожделения.

Это было необычно.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Семнадцать, господин.

— Откуда ты знаешь грамоту?

— Мать учила меня, господин. Она из семьи книжников.

— Почему ты пошла в прачки?

Люмин на секунду задумалась. Она могла бы сказать правду — о голоде, о больной матери, о маленькой сестре. Но что-то подсказывало ей, что перед этим человеком не стоит быть слишком откровенной. Не потому, что он плохой. А потому, что правда может быть использована против неё — не им, так другими.

— Потому что это единственная работа, которую я нашла, — ответила она.

Сяо усмехнулся — коротко, почти незаметно. Он понял, что она недоговаривает. И это его заинтересовало ещё больше.

— Ты умна, — сказал он. — Умнее, чем хочешь казаться. Я это вижу.

Люмин похолодела. Она старалась быть незаметной. Она надеялась, что её осторожность, её тихая манера держаться, её опущенная голова — всё это заставит окружающих думать, что она простая, глуповатая девчонка. Но он видел насквозь.

«Потому что он умнее меня», — вспомнила она свои собственные слова, сказанные когда-то в разговоре с Мэй. И сейчас эта мысль ударила её с новой силой.

— Я не пытаюсь казаться глупой, господин, — сказала она осторожно. — Я просто не хочу неприятностей.

— Во дворце неприятности находят тех, кто их не ищет, — ответил Сяо. Он сделал шаг к ней, потом ещё один. Теперь между ними оставалось не больше двух локтей. — Ты уже в центре внимания. Не потому, что ты этого хотела. А потому, что я обратил на тебя внимание. И теперь тебе придётся с этим жить.

Люмин замерла. Она не знала, что ответить. Она не знала, что он имеет в виду — угрожает он ей или предупреждает. Но в его голосе не было жестокости. Была только сухая, почти безразличная констатация факта.

— Что мне делать, господин? — спросила она наконец.

Сяо посмотрел на неё долгим взглядом, потом отвернулся к окну.

— Пока — ничего, — сказал он. — Возвращайся в прачечную и работай как работала. Но запомни: отныне ты под моей защитой. Если кто-то попытается тебя обидеть — скажи Каю. Он передаст мне.

— Я не просила о защите, господин, — тихо сказала Люмин.

— Знаю, — ответил Сяо, не оборачиваясь. — Именно поэтому ты её получила.

Он махнул рукой, показывая, что она может идти.

Люмин поклонилась — низко, как учила мать, — и направилась к двери. Её сердце колотилось где-то в горле, но она старалась идти ровно, не показывая волнения.

У самой двери она услышала его голос:

— Ты хорошо пишешь. Кай показывал мне твои записи.

Она замерла, не оборачиваясь.

— Спасибо, господин.

— На сегодняшнюю ночь выучи стихотворение «Осень на Западном озере». Завтра Кай принесёт тебе бумагу и тушь. Ты перепишешь его для меня.

Люмин обернулась. Сяо стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на сад. Его профиль на фоне солнечного света казался высеченным из камня.

— Я не понимаю, господин... — начала она.

— Ты грамотная прачка, — перебил он. — Редкость. Я хочу посмотреть на твой почерк. Это приказ.

— Слушаюсь, господин, — ответила Люмин и вышла за дверь.

В коридоре её ждал Кай. Он не задавал вопросов, просто молча повёл её обратно в прачечную. По пути он сказал только одну фразу:

— Он никогда никого не просил переписывать стихи.

Люмин не ответила. Она шла, глядя себе под ноги, и думала о том, что только что произошло. Она встретила наследного принца. Он говорил с ней. Он сказал, что она под его защитой.

И теперь она должна выучить стихотворение про осень на каком-то озере.

Вернувшись в прачечную, Люмин сразу попала в кольцо вопросов. Мэй схватила её за руку и утащила в угол.

— Ну? — зашептала она, сверкая глазами. — Ты видела его? Какой он? Что сказал? Он трогал тебя?

— Мэй! — Люмин отдёрнула руку. — Ничего он не трогал. Он спросил, сколько мне лет, откуда я знаю грамоту и почему пошла в прачки.

— И всё?

— И сказал, что теперь я под его защитой.

Мэй открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла.

— Ты шутишь, — выдохнула она.

— Нет.

— Господин Сяо, который ни на одну наложницу не смотрит уже три года, сказал, что ты под его защитой? Простая прачка?

— Да.

Мэй схватилась за голову.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Что теперь у меня будут враги, — тихо сказала Люмин.

— И что ты будешь делать?

— То же, что и делала. Работать. Писать стихи по приказу. И не высовываться.

— Писать стихи? — Мэй выглядела так, будто у неё сейчас лопнет терпение. — Какие стихи?

— «Осень на Западном озере». Я должна выучить его к завтрашнему дню.

Мэй посмотрела на неё как на сумасшедшую. Потом вздохнула и покачала головой.

— Знаешь, Люмин, иногда мне кажется, что ты попала в какую-то сказку. Только сказки редко заканчиваются хорошо. Будь осторожна.

— Буду, — пообещала Люмин.

Но она уже понимала, что быть осторожной будет всё труднее.

В тот же вечер Кай принёс ей свиток со стихотворением. Стихов было немного — всего восемь строк, но каждая строка была наполнена такой глубокой печалью, что у Люмин защипало в глазах.

«Осенний ветер над озером стонет, Жёлтые листья кружат над водой. Птицы на юг улетают, а кто же Останется здесь под чужой звездой?»

Она перечитывала эти строки снова и снова, пытаясь запомнить. Где-то на третьем часу до неё дошло — Сяо выбрал это стихотворение не случайно. Оно было одиночестве. О том, как трудно оставаться там, откуда все уходят.

Он был одинок.

Люмин вдруг остро, почти болезненно это почувствовала. Этот высокий, статный, холодный принц, у которого было всё, был так же одинок, как она сама в своей соломенной постели.

Она села на корточки, прислонившись спиной к холодной стене прачечной, и продолжила учить стихи.

А на другой стороне дворца принц Скарамучча слушал доклад своего шпиона.

— Она была в его покоях, господин, — шептал шпион. — Целую четверть часа. Кай вышел, она осталась одна. Потом вышла — бледная, но спокойная.

— И что он ей сказал? — спросил Скарамучча, перебирая струны музыкального инструмента, лежащего у него на коленях.

— Неизвестно, господин. Его покои хорошо охраняются. Но слуги слышали, как он приказал принести ей бумагу и тушь. Она будет переписывать стихи.

— Стихи, — Скарамучча усмехнулся. — Мой ледяной братец вдруг начал интересоваться поэзией. И всё из-за какой-то прачки.

Он отложил инструмент и встал. На его лице застыла холодная улыбка.

— Продолжай следить, — приказал он. — Но пока не трогай. Пусть братец думает, что его тайна никому не известна.

Шпион поклонился и исчез.

Скарамучча подошёл к окну и посмотрел на луну — полную, холодную, равнодушную.

— Как интересно, — прошептал он. — Интереснее, чем я думал.

А Люмин в это время учила стихи, не зная, что каждая выученная строка приближает её к краю пропасти.

Конец третьей главы.