1

Глава первая: Кровь на льняных простынях

Ветер с северных гор приносил во внутренний двор запах сухой травы и дыма из деревенских очагов. Для императорского дворца, где стены были сложены из серого камня, а ступени вытерты до блеска тысячами ног, этот запах казался чем-то чуждым, почти оскорбительным — напоминанием о том, что за высокими стенами существует другая жизнь. Жизнь, в которой люди не спали на шёлке и не ели с фарфоровых тарелок, расписанных драконами.

Люмин вдыхала этот запах впервые, стоя у низкой деревянной двери, за которой располагалась прачечная дворца. На ней было платье из грубой серой ткани — такая одежда выдавалась каждой новой служанке, переступившей порог женской половины. Ткань колола шею и запястья, но Люмин старалась не обращать на это внимания. Она пришла сюда не ради удобств.

— Ты новенькая? — раздался голос сбоку.

Люмин обернулась. В дверях прачечной стояла девушка чуть старше неё — лет восемнадцати, с круглым лицом и живыми чёрными глазами. Её одежда была такой же серой и грубой, как у самой Люмин, но на поясе висело маленькое медное зеркальце — единственное украшение, которое позволяли себе прачки. Волосы девушки были собраны в тугой узел на затылке, а руки — красные и обветренные — она прятала в складках передника.

— Меня зовут Мэй, — представилась девушка, не дожидаясь ответа. — Я здесь уже третий год. Так что если что — спрашивай. А тебя как зовут?

— Люмин, — тихо ответила та, опуская взгляд. Она знала, что в этом месте излишняя смелость не приветствуется. Лучше быть тихой и незаметной. Чем меньше о тебе знают, тем меньше у других желания причинить тебе зло.

Мэй оглядела её с головы до ног и одобрительно кивнула.

— Худенькая ты, но не выглядишь слабой. Это хорошо. Наша работа сильные руки любит. Пойдём, я покажу, где ты будешь спать.

Она провела Люмин через прачечную — огромную комнату с каменными чанами, в которых женщины стирали бельё в горячей воде с золой. Воздух здесь был влажным и тяжёлым, пахло мылом, щёлоком и мокрой тканью. У стен стояли деревянные корыта и вёдра, на верёвках сушились простыни и расшитые халаты — кому-то из знатных господ, а может, и самому наследному принцу. Люмин не знала, кому принадлежали эти вещи, и старалась не гадать. В её положении любые мысли о высоких особах могли оказаться опасными.

Спальня для прачек находилась в тесной пристройке позади прачечной — длинная комната с низким потолком, где на деревянных нарах вповалку спали двенадцать женщин. Никаких занавесок, никаких ширм. Просто доски и тюфяки, набитые соломой.

— Вот твоё место, — Мэй показала на пустые нары в углу, ближе к двери. Худшее место — там всегда дуло из щелей. Но в первые месяцы никто не даёт новичкам тёплых углов. Их нужно заслужить. — Ты грамотная, как я слышала?

Люмин осторожно кивнула. Она не знала, откуда Мэй об этом узнала, и это её насторожило. Слухи во дворце распространялись быстрее, чем пожар в сухом лесу.

— Это хорошо, — сказала Мэй, понижая голос. — Главная прачка, госпожа Хуа, иногда поручает грамотным вести учёт белья. Это легче, чем до крови тереть простыни в чане. Но и опаснее. Потому что если ошибёшься — накажут сильнее.

Люмин поняла. Ошибка в учёте могла обернуться пропажей дорогой вещи, а кража во дворце каралась рукой или даже жизнью. Но она всё равно была благодарна за любую возможность облегчить свою участь. Дома её ждали мать и одиннадцатилетняя Мива, которая уже сейчас смотрела на мир слишком серьёзными глазами. Люмин не могла позволить себе умереть или покалечиться. Она должна была выжить и зарабатывать.

В первый же день её поставили к чанам. Работа оказалась чудовищной — руки сразу покраснели, покрылись мелкими трещинами, на ладонях вздулись водяные мозоли. Ткань, которую нужно было тереть, пропитанную потом и грязью, приходилось выкручивать с такой силой, что у Люмин хрустели запястья. Вода была обжигающе горячей — так бельё лучше отстирывалось, — но её сменяли ледяной водой из колодца, и от этой смены пальцы немели и болели одновременно.

К вечеру она едва стояла на ногах.

— Ешь, — сказала Мэй, протягивая ей деревянную миску с жидкой кашей и кусок чёрствого хлеба. — Первые дни самые тяжёлые. Потом привыкнешь.

Люмин взяла миску и села на корточки у стены — здесь все ели, не было ни столов, ни стульев. Каша оказалась пресной и жидкой, почти как вода. Но она съела всё до последней ложки, потому что дома у неё иногда не было даже этого.

— Ты из какой семьи? — спросила одна из прачек, женщина лет сорока с грубым лицом и глубоко посаженными глазами. В её голосе не было злобы, только усталое любопытство.

— Из деревни у южных ворот, — коротко ответила Люмин.

— Отец был крестьянин?

— Умер. Три года назад.

Женщина понимающе кивнула. Многие здесь потеряли отцов, мужей, братьев. Болезни, несчастные случаи на полях, долги — причин было много, а исход один: женщины шли во дворец, потому что больше идти было некуда.

— А почему грамоте обучена? — не унималась женщина.

— Мать учила. Она из обедневших книжников, — сказала Люмин, не поднимая глаз. Это была правда. Мать действительно происходила из семьи, которая когда-то имела небольшое состояние и несколько свитков древних стихов, а потом всё потеряла. Но сама Люмин училась читать по этим свиткам, сидя на соломе, пока мать плакала по ночам.

— Книжники, — протянула женщина с лёгкой насмешкой. — Здесь твои книги никому не нужны. Держи язык за зубами — дольше проживёшь.

Люмин и не собиралась этого делать.

В первую ночь она почти не спала. Солома кололась сквозь тонкое одеяло, сквозняк тянул из щелей, и где-то за стеной кто-то стонал во сне — долгий, жалобный звук, который смешивался с воем ветра. Люмин лежала с открытыми глазами и смотрела в тёмный потолок. Она думала о Миве. Маленькая сестра, которая каждое утро провожала её со слезами на глазах, вцепившись в подол её платья.

«Не уходи, — шептала Мива. — Я боюсь без тебя».

«Я вернусь, — отвечала Люмин, поглаживая её по волосам. — Я буду приносить деньги. Мы купим риса. И новую обувь. И больше никогда не будем голодать».

Она не знала, будет ли это правдой. Но она должна была заставить эту правду случиться.

Прошла неделя. Потом другая.

Люмин привыкла к боли в руках и к запаху щёлока, который, казалось, въелся в её кожу навсегда. Она выучила имена всех прачек — их было двенадцать, и каждая имела свою историю, своё горе, свою маленькую надежду. Она научилась вставать до рассвета, потому что тот, кто просыпался последним, получал самую грязную работу. Она научилась сжимать зубы, когда старшая прачка госпожа Хуа била её по спине палкой за то, что она замешкалась у чана.

Госпожа Хуа была высокой тощей женщиной с острым носом и вечно поджатыми губами. Она носила одежду из более тонкой ткани, чем остальные прачки, и на поясе у неё висело несколько ключей — знак её власти над этим маленьким миром. Она не любила Люмин с первого взгляда. Может быть, за её миловидное лицо — слишком правильные черты, слишком ясные золотистые глаза, которые выделялись даже на фоне серых стен. Может быть, за её грамотность — потому что сама госпожа Хуа не знала ни одной буквы и горько завидовала любой, кто умел читать. А может быть, просто потому, что Люмин была новой, а госпожа Хуа не любила перемен.

— Не смотри на меня так, — прошипела она однажды, когда Люмин случайно встретилась с ней взглядом. — Твои глазищи меня не разжалобят. Работай быстрее.

Люмин опустила глаза и склонила голову. Она уже поняла: с госпожой Хуа нельзя спорить. Её власть была абсолютной в пределах прачечной, и жаловаться было некому — кому какое дело до какой-то служанки?

Но были и светлые моменты.

Мэй оказалась доброй и весёлой подругой. Она знала все сплетни дворца, хотя сама никогда не покидала пределов прачечной. От неё Люмин узнала, что во дворце есть три брата — наследный принц Сяо, который был старшим и считался самым суровым, средний брат Кадзуха, которого все называли «ветреным» за его любовь к странствиям, и младший — принц Скарамучча, о котором говорили шёпотом и с оглядкой.

— Его боятся, — сказала Мэй, когда они вдвоём полоскали бельё в холодной воде. — Говорят, он жесток. И хитрый. И очень любит власть. Но наш господин Сяо — старший, так что он получил трон. А принц Кадзуха сам не захотел спорить — говорят, он ещё в детстве сказал: «Я не рождён править, я рождён видеть мир».

— А принц Скарамучча что? — спросила Люмин, хотя понимала, что ей не следует интересоваться жизнью высоких особ. Но любопытство оказалось сильнее.

— Принц Скарамучча ждёт своего часа, — ответила Мэй, понижая голос почти до шёпота. — У него свой двор, свои слуги, свои наложницы. Много наложниц. Говорят, он каждую ночь меняет их, как платки. А наш господин Сяо... у него гарем скудный. Император Чжун Ли сам выбрал ему девушек из знатных семей, но господин Сяо ни к одной не прикасается. Ни к одной за три года.

— Может быть, он их не любит, — тихо сказала Люмин.

Мэй странно на неё посмотрела.

— Ты странная, — сказала она. — Другие служанки мечтают, чтобы их заметил господин Сяо. Он ведь красивый. Высокий, сильный, с ясными глазами. Даже если он тебя просто увидит — это уже счастье. А ты говоришь «не любит», как будто это что-то значит.

Люмин ничего не ответила. Она знала, что для неё любовь — непозволительная роскошь. Её судьба — стирать бельё и отправлять деньги семье. Ничего больше.

На восемнадцатый день её работы во внутреннем дворе случилось событие, которое изменило всё. Но в тот момент Люмин ещё не знала об этом.

Она сидела в углу прачечной с куском мела и дощечкой, пересчитывая бельё для учёта. Это была её первая неделя на такой работе — госпожа Хуа нехотя, но всё же позволила Люмин вести записи, потому что предыдущая прачка, которая этим занималась, сломала руку и больше не могла писать. Люмин сидела на низкой скамейке, и её пальцы быстро выводили иероглифы: двенадцать простыней, шесть наволочек, три халата с вышивкой, восемь полотенец. Она работала сосредоточенно, не замечая никого вокруг.

В этот момент в прачечную вошёл один из евнухов.

Люмин не сразу его заметила. Она подняла голову только тогда, когда услышала вежливый кашель.

Перед ней стоял молодой мужчина лет тридцати, в простой, но опрятной одежде тёмно-синего цвета — наряд, который носили доверенные слуги внутреннего двора. Его лицо было худым и бледным, с мягкими чертами, а глаза смотрели внимательно и спокойно. Он не был красивым в обычном понимании — слишком обычным, слишком неприметным. Но в его взгляде было что-то, что заставило Люмин почувствовать себя не чужой.

— Ты новенькая? — спросил он тихим голосом. — Меня зовут Кай. Я главный евнух в покоях наследного принца.

Люмин вскочила и поклонилась — низко, как учила мать. Она знала, что евнухи во дворце имеют власть, иногда большую, чем иные чиновники. К ним нужно относиться с уважением, даже если они не носят парчовых одежд.

— Люмин, господин, — тихо ответила она, не поднимая глаз.

Кай посмотрел на её дощечку, на аккуратные иероглифы, и на его лице появилось удивление.

— Ты грамотна? — спросил он. — И пишешь красиво. Откуда ты?

— Моя мать учила меня, господин, — ответила Люмин. — Она из семьи книжников.

— Из семьи книжников, — повторил Кай, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. Он помолчал, разглядывая её — не так, как рассматривают добычу, а скорее с тихим интересом человека, который умеет различать в толпе тех, кто чего-то стоит. — У тебя чистые иероглифы. Редкость для прачечной. Я запомню тебя, Люмин.

Он развернулся и ушёл так же тихо, как и появился. А Люмин осталась сидеть, сжимая в руках дощечку. Она не знала, хорошо это или плохо — быть замеченной евнухом из покоев наследного принца. Но её сердце почему-то забилось быстрее.

— Ты что, с ума сошла? — прошептала Мэй, подбегая к ней, когда Кай скрылся за дверью. — Это же сам Кай! Он правая рука господина Сяо! Если он тебя запомнил...

— Я ничего не делала, — сказала Люмин, стараясь говорить спокойно. — Я просто сидела и писала.

— Вот именно! — Мэй всплеснула руками. — Ты писала! А вокруг тебя никто писать не умеет! Ты уже выделилась, понимаешь? А выделяться во дворце — это опасно.

Люмин знала. Но она также знала, что у неё не было выбора. Либо она делает свою работу хорошо, либо её накажут. Либо она показывает свой ум, либо её сочтут никчёмной и выгонят. А выгнать её нельзя — тогда Мива и мать умрут с голоду.

Она продолжила писать, опустив голову ниже.

В тот же вечер, когда Люмин уже собиралась идти в спальню, произошло нечто, что изменило её положение в прачечной — и привлекло внимание, которого она так старалась избегать.

Среди прачек была одна старая женщина по имени Айлин — ей было уже за пятьдесят, что для служанки во дворце почти непозволительная роскошь. Обычно таких старых слуг выгоняли, но Айлин работала в прачечной с юности, и госпожа Хуа оставляла её из чистого упрямства — или потому, что ей было лень искать замену. Айлин была больна — кашель, слабость, постоянная дрожь в руках. Но она продолжала работать, потому что у неё не было ни дома, ни семьи, никого, кто мог бы её приютить.

В тот вечер Айлин упала прямо у чана.

Это случилось внезапно — одна секунда она стояла, выкручивая мокрую простыню, а в следующую уже лежала на каменном полу, и из её горла вырвался страшный хрип. Другие прачки замерли, не зная, что делать. Госпожа Хуа не было рядом — она ушла по делам. Остальные женщины переглядывались с ужасом, но никто не решался приблизиться.

— Она умрёт, — прошептала одна из прачек. — У неё лёгкие больные. Говорят, это заразно.

— Если это заразно, мы все умрём, — сказала другая, отступая на шаг.

Люмин не стала ждать.

Она бросилась к Айлин, опустилась на колени рядом с ней и перевернула её на бок — так, чтобы старуха не захлебнулась, если её вырвет. Она видела, как это делал деревенский лекарь, когда у Мивы была лихорадка. Она помнила, как он прижимал к носу малышки какие-то травы и заставлял дышать медленно.

— Принесите горячей воды! — крикнула Люмин, не оборачиваясь. — И сухих тряпок! Быстро!

Мэй первая бросилась выполнять. Остальные колебались, но всё же двинулись с места — видимо, чужой страх перед смертью оказался сильнее, чем страх перед госпожой Хуа.

Айлин дышала тяжело, с присвистом, её лицо было синим. Люмин расстегнула ворот её грубой рубахи, чтобы воздух проходил легче, и начала растирать ей грудь и спину — рваными, сильными движениями, как делал тот лекарь. Она не знала, помогает ли это, но должна была попытаться.

— Мэй, найди имбирь! — снова крикнула Люмин. — И мёд! Если есть где-нибудь во дворце, укради!

— Укради?! — Мэй выпучила глаза. — Меня же убьют!

— А если она умрёт, ты сможешь спать спокойно?

Мэй исчезла за дверью.

Когда она вернулась с маленьким кусочком имбиря и ложкой мёда — откуда взяла, Люмин решила не спрашивать — Люмин растолкла имбирь в чашке с горячей водой, добавила мёда и заставила Айлин пить маленькими глотками.

Старуха кашляла, давилась, но пила. Постепенно её дыхание выровнялось, хрипы стали тише. Синева сошла с лица, сменившись бледностью, но Айлин уже не казалась умирающей.

— Жива, — выдохнула Мэй. — Она жива.

Люмин откинулась на пятки и вытерла пот со лба. Её руки дрожали — не от холода, а от напряжения. Она не знала, правильно ли сделала. Не знала, не навредила ли ещё больше. Но Айлин дышала, и этого было достаточно.

Она не заметила, что в дверях прачечной кто-то стоял.

Кай — тот самый евнух, который разговаривал с ней днём, — наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом. Он ничего не сказал, не вошёл внутрь, не похвалил и не осудил. Просто стоял и смотрел. А потом так же тихо ушёл.

Люмин не видела его. Но его глаза запомнили всё.

На следующий день госпожа Хуа устроила разнос. Она кричала на Люмин за то, что та осмелилась без спроса использовать мёд и имбирь из дворцовых запасов. Она кричала, что Люмин переоценивает свои возможности, что она никто и заниматься лечением не её ума дело. Но в конце, тяжело дыша, добавила:

— Айлин жива. Это пока. Если она умрёт через неделю — я скажу, что это ты её убила.

Люмин опустила голову и промолчала. Она поняла: ей только что вынесли приговор. Если Айлин умрёт, госпожа Хуа повесит на неё вину. Если Айлин выживет — госпожа Хуа припишет это себе. У Люмин не было выигрышного варианта.

Но Айлин не умерла.

Она поправилась. Не полностью — кашель остался, и слабость не прошла, — но она снова могла стоять на ногах и даже помогать с самой лёгкой работой. И она не забыла, кто спас ей жизнь.

— Спасибо тебе, девочка, — прошептала Айлин, когда они остались вдвоём в углу прачечной. — Я молилась за тебя каждой звезде.

— Не нужно молиться, — ответила Люмин. — Просто живи.

Айлин взяла её руку своими сухими морщинистыми пальцами и посмотрела ей прямо в глаза.

— Ты не должна здесь оставаться, — сказала она тихо. — Ты рождена для чего-то большего. Я старых людей, я вижу. Ты не простая служанка.

— Я просто прачка, — ответила Люмин и вернулась к работе.

Но слова Айлин застряли у неё в голове, как заноза.

Той же ночью Кай доложил наследному принцу Сяо о том, что в прачечной появилась девушка, которая умеет читать и писать, которая не побоялась приблизиться к умирающей и которая не ищет награды.

— Её зовут Люмин, господин, — сказал Кай, стоя на коленях перед Сяо в его личных покоях. — Она из бедной семьи. Пришла служить три недели назад.

Сяо сидел за низким столом, на котором лежала карта южных границ. При свечах его лицо казалось высеченным из камня — высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, которые редко растягивались в улыбке. Но глаза — глаза цвета старого золота — смотрели внимательно, почти болезненно остро.

Ему было двадцать три, и он был наследником престола уже восемь лет — с тех пор, как его старший брат умер от лихорадки. Он не ждал этого. Он не готовился править. Он готовился воевать, держать копьё в руках, защищать границы. Но судьба распорядилась иначе.

— Она вылечила ту женщину? — спросил Сяо, не поднимая взгляда от карты.

— Не вылечила, господин. Но спасла от смерти. Она использовала имбирь и мёд — простые средства, но они помогли. Другие испугались. Она — нет.

Сяо поднял голову. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — удивление или интерес, но он тут же спрятал это за привычной маской безразличия.

— Продолжай наблюдать, — сказал он. — Но не вмешивайся. Я хочу понять, кто она на самом деле.

— Слушаюсь, господин.

Кай поклонился и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. А Сяо остался сидеть при свете свечей, глядя на карту, но не видя её.

«Люмин», — повторил он про себя это имя, пробуя его на вкус.

Он не знал, что это имя перевернёт всю его жизнь. Но ветер перемен уже дул в стенах дворца.

А в прачечной Люмин спала на соломе, и ей снилась Мива — маленькая, в поношенной одежде, но с огромными глазами, полными надежды.

— Ты вернёшься? — спрашивала Мива во сне.

— Я обещаю, — отвечала Люмин.

И это обещание было единственной звёздой, которая вела её в этой тёмной, холодной ночи.

Конец первой главы.