Глава 4 - Винченцо

Несколько дней прошли в лихорадочной, бессонной подготовке. Даниель нашёл ниточку — старый, почти истлевший документ, перехваченное письмо, спутниковый снимок, на котором в сибирской тайге, среди бескрайних лесов и замёрзших рек, мелькнул чёрный силуэт. Не дом, не база — так, охотничье угодье, затерянное в глуши, куда не летают самолёты, не ходят поезда, где даже дороги зимой становятся непроходимыми. Место, где можно спрятать что угодно. И кого угодно.

— Там кто-то есть, — сказал Даниель, разворачивая карту на столе. — Спутник засёк движение, тепловые следы. Люди. Охрана. И здание, которое не значится ни в одном реестре. Документы на него оформлены на подставную фирму, зарегистрированную в Россие, счета уходят в офшоры. Чистая работа. Но мы нашли.

Я смотрел на карту, на белое пятно, отмеченное красным крестом. Сибирь. Тайга. Зима. Место, где можно затеряться навсегда. Или найти то, что ищешь. Я сжимал в руке резинку для волос, которая теперь всегда была в кармане, — не как память, как напоминание. О том, что нельзя останавливаться. О том, что я должен закончить это дело. С ней или без неё.

— Готовь самолёт, — сказал я, убирая резинку. — Летим через два часа.

— Винченцо, погода там... — начал Даниель. — Метеосводки говорят о циклоне. Снегопады, метели, видимость почти нулевая. Ближайшие дни будет только хуже. Может, подождём?

— Ждать больше нельзя. Если он почувствует, что мы идём по следу, он снова исчезнет. Сколько можно ждать, Даниель? Год? Два? Десять?

Даниель посмотрел на меня. В его глазах была тревога, но он не спорил. Знал, что бесполезно. Знал, что я всё равно полечу.

— Самолёт будет через час, — сказал он. — Я подготовлю всё. Но, Винченцо... будь осторожен. В тайге свои законы. Там даже люди могут стать врагами.

— Я справлюсь.

— Знаю. Но всё равно.

Он вышел, а я остался стоять над картой, вглядываясь в белое пятно, где, возможно, прятался человек, который разрушил мою жизнь. Который стоял за Сальвиати. Который, возможно, знал, где она сейчас.

Я не знал, что сделаю, когда найду его. Но знал, что не остановлюсь. Даже если придётся пройти через всю Сибирь. Даже если придётся замёрзнуть в этой тайге.

***

Через час мы были в ангаре. Самолёт «Чёрных драконов» — старый, надёжный, не светящийся ни в каких реестрах — стоял на взлётной полосе, готовый к вылету. Моторы прогревались, техники проверяли системы, погружали снаряжение. Альберто и Джесси уже ждали у трапа, закутанные в тёплые куртки, с рюкзаками, полными оружия и необходимого для выживания в тайге.

Джесси возилась со своим ноутбуком, проверяла оборудование, карты, спутниковую связь. Лицо её было напряжённым, сосредоточенным. Она понимала, что это не просто очередное задание. Это конец. Или начало конца.

— Спутниковая связь в тех широтах неустойчивая, — сказала она, не поднимая головы. — Я взяла спутниковый телефон и два запасных передатчика. На случай, если основная сеть ляжет.

— Не ляжет, — сказал Альберто, проверяя свою винтовку. — Мы же с тобой.

Она усмехнулась, но в глазах мелькнула тревога.

— В Сибирь, значит. Холодно там, говорят. Минус тридцать, а то и сорок. Ты там был?

— Не приходилось, — ответил он. — Но выживем. Не в таких переделках бывали.

— Это не переделка, — сказал я, подходя к ним. — Это охота. И враг там, где никто не ищет. В глуши, в холоде, в тишине. Там, куда не долетают пули и не доходят слова.

Альберто посмотрел на меня. В его глазах был вопрос, который он не решался задать. Я знал, о чём он думает. О ней. О том, что если она там, если она с ним, если она предала... что тогда?

— Если она там, — сказал я, отвечая на незаданный вопрос, — мы разберёмся. Потом.

Он кивнул. Джесси промолчала, но я видел, как её пальцы дрожат над клавиатурой.

— Даниель остаётся здесь, — продолжил я. — Он будет координировать, держать связь, прикрывать тылы. Мы идём втроём. Легче, быстрее, незаметнее.

— А если их там много? — спросила Джесси.

— Тогда будем импровизировать.

Она хотела что-то сказать, но Альберто положил руку ей на плечо, и она замолчала.

Даниель подошёл, когда мы уже загружались в самолёт. Он был спокоен, как всегда, но я знал его достаточно, чтобы видеть тревогу в глазах.

— Винченцо, — сказал он, протягивая мне планшет с данными. — Последние координаты, карты, погодные сводки. Всё, что у нас есть.

Я взял планшет, сунул в рюкзак.

— Спасибо, Даниель.

— Я буду на связи. Каждые шесть часов. Если что-то пойдёт не так — сообщай сразу.

— Сообщу.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом сказал то, что не говорил никогда:

— Береги себя. Не для меня. Для неё. Если она вернётся, она захочет увидеть тебя живым.

Я не ответил. Не мог. Слова о её возвращении жгли горло, превращались в пепел.

— До встречи, — сказал я и поднялся на борт.

***

Самолёт оторвался от земли в сумерках. Город внизу горел огнями, сотнями, тысячами — равнодушный, чужой, оставленный позади. Мы летели на восток, в ночь, в снег, в тишину.

Джесси устроилась у иллюминатора, смотрела на проплывающие внизу облака. Альберто сидел рядом, проверяя снаряжение — винтовку, оптику, прицелы. Я сидел в кресле напротив, глядя на карту, на белое пятно, которое становилось всё ближе с каждым часом.

— Долго лететь? — спросила Джесси.

— Десять часов, — ответил я. — Потом пересадка на поезд. Ещё сутки до станции. Потом снегоходы.

— Весело, — буркнула она. — Сутки в поезде. В России. Зимой.

— Романтика, — усмехнулся Альберто.

— Романтика — это когда ты даришь мне цветы, а не тащишь в Сибирь на охоту за призраком.

— Цветы подарю, когда вернёмся, — пообещал он.

— Если вернёмся, — поправила она, но без страха. Скорее с вызовом.

Я смотрел на них, и в груди что-то сжималось. Они были рядом, живые, настоящие. Мои. Единственное, что осталось от той жизни, где была она.

— Спите, — сказал я. — Завтра будет долгий день.

— А ты? — спросила Джесси.

— Я посплю позже.

Они устроились поудобнее, прикрыв глаза. Альберто обнял Джесси, притянул к себе. Она уткнулась носом ему в плечо, и через несколько минут дыхание их стало ровным.

Я смотрел на них и думал о ней. О том, где она сейчас. О том, жива ли. О том, что будет, когда мы найдём того, кого ищем.

Резинка для волос жгла карман, как напоминание. О боли. О предательстве. О любви, которая не умерла, как я её ни хоронил.

***

Самолёт приземлился на маленьком аэродроме в Красноярске глубокой ночью. Нас встретил местный связной — молчаливый человек в тяжёлом тулупе, с обветренным лицом и цепкими глазами. Он говорил по-русски, но понимал и по-итальянски, что было редкостью в этих краях.

— Поезд через два часа, — сказал он, забирая наши рюкзаки. — Билеты куплены, документы готовы. Вы — туристы, едете на охоту. Никто не должен знать, кто вы на самом деле.

— Поняли, — кивнул я.

Он провёл нас к старому, видавшему виды джипу, и мы поехали по ночному городу. Снег здесь был другим — не мокрым, как в Европе, а сухим, скрипучим, заметающим улицы, превращающим город в белую пустыню. Холод пробирал до костей, даже в машине, даже в тёплых куртках.

— Здесь всегда так холодно? — спросила Джесси, потирая замёрзшие руки.

— Зимой — да, — ответил связной. — А в тайге будет ещё холоднее. Минус тридцать, а то и сорок. Если метель начнётся — минус пятьдесят. Будьте осторожны. Тайга не прощает ошибок.

Он высадил нас у вокзала — старого здания из красного кирпича, с высокими потолками и запахом угля. Внутри было многолюдно, шумно, пахло дымом, горячим хлебом и чем-то ещё — чем-то давним, забытым, что напомнило мне детство. Мы прошли к платформе, где уже ждал поезд — длинный состав из тёмно-зелёных вагонов, с паровозом, выпускающим клубы белого пара.

— Поезд номер триста семь, — прочитала Джесси на табличке. — До станции Тайшет. Это что, ещё двенадцать часов?

— Одиннадцать, если без опозданий, — ответил связной. — Но зимой они часто. Снег, метели. Будьте готовы.

Он помог нам загрузиться в вагон, показал купе — маленькое, тесное, с тремя полками и маленьким столиком у окна. Джесси устроилась у окна, Альберто — напротив. Я сел у двери, откуда был виден весь коридор.

— Всё будет хорошо, — сказал связной на прощание. — Будьте осторожны. И если что — звоните. Я помогу, чем смогу.

Он ушёл, и мы остались одни. Поезд дёрнулся, лязгнул сцепками, и медленно, тяжело, поплыл в ночь, унося нас всё дальше на восток, в глубь Сибири, в снег, в холод, в неизвестность.

Джесси прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Красиво, — сказала она, глядя на снежные поля, на тёмный лес вдалеке, на редкие огоньки деревень, проплывающие за окном.

— Красиво, — согласился Альберто. — Но холодно.

— Зато тихо, — добавил я.

И это было правдой. За стенами вагона, за грохотом колёс, за шумом ветра, была тишина. Такая, какая бывает только в этих местах — глубокая, древняя, полная снега и покоя.

Мы ехали в ночь, в неизвестность, и я смотрел на снег, падающий за окном, и думал о ней. О том, что, может быть, совсем скоро я найду ответы. На все вопросы, которые мучили меня этот год. Или не найду никогда.

Резинка для волос жгла карман, и я сжимал её в кулаке, чтобы не забыть. Чтобы помнить, зачем я здесь. Чтобы не остановиться.

— Спите, — сказал я. — Завтра будет долгий день.

— А ты? — спросила Джесси.

— Я посплю потом.

Они устроились поудобнее, прикрыв глаза. Поезд мерно стучал колёсами, убаюкивая, унося всё дальше в снежную, белую пустоту.

А я смотрел в окно, на бескрайние поля, на тёмный лес на горизонте, и думал о том, что там, впереди, ждёт меня конец. Или начало. Или ничего. Но я должен был ехать. Потому что остановиться было страшнее. Потому что в этой белой, холодной пустоте, возможно, скрывалась правда. Та, которую я искал год. Та, которая могла убить. Или спасти.

Снег падал за окном, заметая следы, стирая границы. А поезд всё шёл и шёл на восток, в Сибирь, в ночь, в неизвестность. Туда, где, возможно, ждал ответ. Или смерть. Или она.

Резинка жгла карман. И я знал — обратной дороги нет.