Глава 3 - Винченцо

Зима в этом году выдалась злая. Снег валил вторую неделю, занося дороги, обрывая провода, превращая город в белую, глухую пустыню. Я сидел в машине на окраине Рима, глядя, как хлопья падают на лобовое стекло, тают, превращаются в мутные капли. Дворники скребли по стеклу, но толку было мало — снег всё шёл и шёл, укрывая следы, заметая пути.

Информатор опаздывал. Я ждал уже час, и терпение, которого у меня всегда было в избытке, начало трещать по швам. Пальцы сжимали руль, в голове билась одна мысль: он не придёт. Или уже мёртв. Или его перехватили. В этом мире никто не опаздывает просто так.

Я достал телефон, набрал Даниеля. Тот ответил после первого гудка.

— Он вышел на связь? — спросил я.

— Нет. Последний раз звонил час назад, сказал, что едет. — Голос Даниеля был ровным, но я знал его достаточно, чтобы слышать тревогу. — Винченцо, может, отложить?

— Нет.

— Погода такая, дороги замело...

— Я сказал — нет.

Я отключился и снова уставился на снег. Зима. В прошлую зиму мы сидели на вилле, пили виски, смотрели, как снег ложится на ветки деревьев. Она сидела в моей футболке, босиком, и смеялась, когда Тень прыгал в сугроб, поднимая облако белой пыли.

— Красиво, — сказала она тогда, глядя на заснеженный сад.

— Ты красивее, — ответил я.

Она усмехнулась, ткнула меня в бок.

— Романтик, блядь.

А потом засмеялась. Её смех, тихий, с хрипотцой, я слышал потом каждый раз, когда закрывал глаза. Теперь я старался не закрывать их. В темноте она была везде.

Я выругался сквозь зубы, достал сигарету, прикурил. Дым смешался с паром от дыхания, поплыл к потолку. Машина давно остыла, двигатель я заглушил — не хотел привлекать внимание. Холод пробирался под куртку, леденил пальцы, но это было даже хорошо. Боль от холода отвлекала от другой боли.

В зеркале заднего вида мелькнула тень. Я напрягся, рука потянулась к пистолету. Но это был он — маленький, сутулый, в дешёвом пальто, с поднятым воротником. Он огляделся, перебежал дорогу, постучал в стекло.

Я опустил окно. В салон ворвался ветер, снег, холод.

— Садись, — сказал я.

Он сел, дрожа, сжимая в руках какой-то потрёпанный портфель. Пахло от него страхом и дешёвым табаком.

— Деньги? — спросил он, не глядя на меня.

Я кивнул в сторону бардачка.

— Там. Говори.

Он открыл, проверил пачку купюр, сунул во внутренний карман. Только после этого посмотрел на меня. Глаза маленькие, бегающие, но цепкие.

— Человек в маске, — начал он, — тот, кого вы ищете, он не один. У него есть помощники, люди, деньги. Но главное — он из ваших. Из старых. Тот, кто был рядом с вашим отцом, с отцом Сальвиати, с теми, кто строил империю.

— Имя, — потребовал я.

Он замялся, облизнул губы.

— Если я скажу, он меня убьёт.

— Если не скажешь, я убью тебя сам.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — понимание, страх, покорность.

— Его зовут... — начал он.

И тут стекло разлетелось вдребезги.

Я упал на сиденье, закрывая голову руками. Выстрелы, крики, визг шин. Информатор дёрнулся, открыл рот, но вместо слов из горла хлынула кровь. Пуля вошла ему в затылок, вышла через лоб, забрызгав кровью приборную панель, мои руки, моё лицо.

Я выхватил пистолет, выкатился из машины, упал в снег. Стреляли с крыши соседнего здания — глухие, профессиональные выстрелы. Я отстреливался, катясь по снегу, уходя в переулок, где можно было укрыться. Сзади кто-то кричал, хлопали двери, взревел мотор.

К тому моменту, когда я нашёл укрытие, всё стихло. Только ветер выл в разбитых окнах, снег падал на мёртвое тело информатора, на осколки стекла, на капли крови, быстро замерзающие на холоде.

Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и тяжело дышал. Руки дрожали — не от холода, от бешенства. Ещё один. Ещё один, кто мог сказать правду, но не успел. Кто-то всегда был на шаг впереди. Кто-то, кто знал каждый мой шаг.

Телефон зазвонил. Даниель.

— Винченцо, что случилось? — в его голосе была тревога.

— Он мёртв, — ответил я. — Его убили. Прямо передо мной.

— Возвращайся. Мы найдём другой путь.

— Нет. — Я посмотрел на небо, на снег, падающий на лицо, на руки. — Я не вернусь, пока не найду его.

— Винченцо...

— Не надо, Даниель. Просто не надо.

Я отключился, сел в разбитую машину, завёл двигатель. Снег валил всё сильнее, укрывая труп информатора белым саваном. Я выехал на трассу, не зная, куда ехать, не зная, что делать. Только одно было ясно: тот, кого я искал, был рядом. И он знал, что я здесь.

Я ехал по заснеженной дороге, и в голове крутилось одно имя. То, которое информатор не успел произнести. То, которое я боялся произнести сам.

В этом году было слишком много снега. Слишком много тишины. Слишком много её.

Я сжал руль, вдавил педаль газа. Снег летел в лобовое стекло, дворники не успевали, но я не сбавлял скорость. Куда-то. В никуда. Лишь бы не останавливаться.

Прошло несколько минут

Снег всё шёл, густой, беззвучный, укрывая трассу белым саваном. Фары выхватывали из темноты летящие хлопья, дорога превратилась в сплошное белое полотно, и я сбавил скорость, потому что дальше ехать вслепую было нельзя. Машина медленно ползла по заснеженному асфальту, дворники скребли по стеклу с отчаянным, усталым звуком.

Я не знал, куда еду. Не знал, зачем. Информатор мёртв, нить оборвана, враг снова ушёл в тень. А я — я остался один. Как и в тот день, когда она исчезла. Как и в каждый день этого года.

Съехал на обочину, заглушил двигатель. Тишина навалилась мгновенно — только ветер выл где-то в темноте да снег глухо ударял в крышу. Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. В голове было пусто. В груди — тоже.

Рука сама потянулась к бардачку. Не знаю зачем. Может, проверить документы. Может, найти сигареты. Может, просто сделать что-то, чтобы не сидеть в этой глухой, мёртвой тишине.

Я открыл.

И замер.

Там, среди карт, запасных магазинов и старых чеков, лежала резинка для волос. Чёрная, простая, та, которой она стягивала хвост на тренировках. Я узнал её сразу. Как будто ждал этого всё время. Как будто знал, что однажды открою и увижу.

Я взял её в руки. Ткань почти не сохранила запаха — за год он выветрился, остался только холод, пустота, память. Я сжимал эту маленькую, ничего не значащую вещь, и в груди поднималось что-то тёмное, тяжёлое, что я пытался заглушить в себе весь год.

Ненависть.

Она пришла не сразу. Сначала была боль — тупая, ноющая, та, что жила во мне всё это время. А потом боль превратилась во что-то другое. В злость на неё. На то, что ушла. На то, что не сказала. На то, что оставила мне только резинку для волос, как будто это могло заменить её. Как будто это могло объяснить.

— Сука, — выдохнул я в пустоту.

Слова вырвались сами, и я не стал их сдерживать. Впервые за этот год я позволил себе не молчать. Не делать вид, что всё нормально. Не прятать боль за работой, за охотой, за виски.

— Сука, — повторил я громче. Голос дрожал от ярости, от горечи, от всего, что копилось внутри. — Ты ушла. Без слов. Без объяснений. Оставила меня с этой... — я сжал резинку в кулаке, чувствуя, как ткань врезается в ладонь. — Оставила с этим.

Я ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Боль взорвалась в пальцах, но я не остановился. Бил снова и снова, пока руки не онемели, пока в салоне не запахло кровью.

— Ты предала, — прошипел я, глядя на разбитые костяшки. — Ты предала меня, как и все. Как каждый, кого я приближал. Как каждый, кому верил.

Резинка валялась на полу, выпав из ослабевших пальцев. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает холодная, ледяная решимость.

Я больше не буду ждать. Не буду искать. Не буду надеяться, что она вернётся. Она ушла — значит, выбрала свою дорогу. А я выберу свою. И на этой дороге нет места тем, кто уходит без объяснений.

Я поднял резинку, сунул в карман. Не как память. Как напоминание. О том, что нельзя верить. Нельзя любить. Нельзя надеяться.

Завёл машину, вдавил педаль газа. Снег летел в лобовое стекло, дворники не успевали, но я не сбавлял скорость. Куда-то. Вперёд. К врагу, который ещё жив. К тем, кто должен умереть. К новой жизни, в которой нет её.

Резинка жгла карман. Но я не выбросил её. Может, чтобы помнить. Может, чтобы ненавидеть.

— Я найду тебя, — прошептал я в темноту. — Не для того, чтобы вернуть. Для того, чтобы ты знала: ты потеряла меня. Навсегда.

Машина летела по заснеженной трассе, оставляя позади белую пустоту, а в кармане, прижатая к сердцу, лежала маленькая чёрная резинка — единственное, что осталось от женщины, которую я любил. И ненавидел. И не мог забыть.