Глава 5. Ущелье тайных кошмаров

Севиль

Сколько они уже бродят — минуты, часы, дни? Севиль не знала. Время здесь, похоже, утонуло без следа. Она пыталась понять, где границы пространства, где хоть какая-то стена или ориентир — но вокруг не было ничего, кроме тусклой багровой мглы. Даже почва под ногами казалась скорее иллюзией, чем твёрдой поверхностью. Ущелье, вроде бы, должно прилегать к склону холма, а холм — к скале. Но сколько она ни искала, стену так и не нащупала. Света тоже не было. Только приглушённое багровое сияние, исходящее от волос Диона, да и тот шёл молча, с нахмуренным лбом.

Севиль чувствовала, как начинает терять само ощущение реальности. И только раздражение держало её на плаву.

— Ну и где твои эти кошмары? — выдохнула она, не выдержав тишины.

— Цыц, — коротко цыкнул Дион, даже не повернув головы.

— Не цыкай на меня, — зашипела в ответ девочка, с вызовом выпятив нижнюю губу.

И в этот момент послышались голоса.

Севиль резко замерла. Голоса звучали глухо, как будто из-под воды, но среди них один звенел особенно отчётливо:

— Севиль...

Словно кто-то звал её, вытягивая слог нараспев.

Она резко обернулась, пытаясь рассмотреть, откуда звучал зов. В черном тумане ничего не было видно.

— Эй... не ходи туда, — тихо, но резко сказал Дион, с внезапной тревогой в голосе.

Таймары — тайные кошмары — всё это время лишь наблюдали, присматривались, изучали своих будущих жертв. Но теперь перешли к следующему этапу — охоте. Дион знал это ощущение. Оно жгло кожу изнутри, как яд. Он хотел было остановить Севиль, но та его уже не слушала. Она будто не слышала ничего — кроме одного единственного, внезапно ставшего родным звука.

Голоса.

— Севиль... — повторил голос, окутывая её изнутри.

Тот самый уютный и родной голос. Голос матери.

— Ма... мама? — выдохнула Севиль, а в глазах её засветилась наивная, незащищённая надежда.

— Дочь моя... — вздохнул голос. Ласково, почти печально.

Улыбка расплылась по её лицу, искренняя, полная предвкушения. Сейчас. Сейчас она увидит её. Свою маму. Увидит. Обнимет. Всё закончится. Всё будет хорошо.

Она рванула вперёд, в темноту.

— Нет! — рявкнул ей вдогонку Дион, но голос утонул в черноте.

Девочка исчезла. Растворилась во мгле, как сон на рассвете. А он остался. Один. Лицом к лицу с собственными страхами. А страхи у принца багрейшего были не просто тьмой — они были бездной, из которой нет выхода.

Он слышал голоса — голоса вокруг себя.  Казалось, они звучат прямо внутри черепа.

— Ты не достоин быть принцем.— Ты не достоин быть моим сыном.

Дион замер. Губы сжались в тонкую, едва заметную линию. Он знал. Это не правда. Это страх. Но страх… если слишком долго смотреть в него — он начинает отвечать.

— Ты должен умереть.— Сдохни, как собака.

— Это ты недостойный отец! — сорвался принц, крик вырвался сам собой, хлёсткий, как удар плетью по пустоте.

— Обернись, — приказал голос.

Дион медленно обернулся… и сердце его застыло.

Он оказался в тронном зале. Черный, как безлунная ночь, трон из обсидиана поблёскивал всеми оттенками небытия. Его не освещал ни один факел, но он мерцал, будто жил своей тьмой. На троне восседал отец. Аламэдас — бог кошмаров, властелин Тьмы. Его глаза не отражали света, потому что в них не было ни грамма тепла. Лицо — высеченное из камня. Ледяное и безжалостное. По правую руку от него стоял Дамион. Его чёрно-серебряные одежды будто бы были вытканы из тех же теней, что и стены замка. По левую — Давион и Дисон. Давион, мррачный и молчаливый, как вечная буря. Дисон с насмешкой подглядывал сквозь свои неизменные очки и кривил губы в ухмылке.

Вокруг — море лиц. Сотни сновцов. Всё королевство Тёмных Сновидений собралось здесь. Они пришли судить. Они пришли насладиться зрелищем его позора и изгнания.

Нет… нет, только не это. Только не снова.

Дион замер перед троном, как нашкодивший мальчишка, ничтожный и слабый, в одном шаге от гнева отца. Величественным правителем королевства Темных Сновидений, богом кошмаров Аламэдасом. Он ощущал себя крошечным, словно его вновь сжали в детскую оболочку, вывернули душу наизнанку, чтобы показать всем, насколько он мал и никчёмен.

И больше всего Диону было стыдно не из-за отца, не из-за братьев и даже не из-за толпы. Самым горьким было то, что здесь — в этом тронном зале унижения — стояла беременная Аэлита, жена Дамиона.

Она была на восьмом месяце, женщина с кожей, будто выточенной из лунного света, с длинными волнистыми волосами цвета кофе и глазами, где смешались мох и кора. Хрупкая, как фарфор, на грани исчезновения. Её тихое присутствие резало сильнее любого крика.

Несмотря на их вражду, на кровные споры, на бессчётные попытки перегрызть друг другу глотки — на Аэлите это никогда не отражалось. Никогда. Ни один из братьев не посмел бы поднять на неё голос. Она была единственной, кого они уважали.

И именно её взгляд был невыносим. Жалостливый и сочувственный.  Это было хуже ненависти. Хуже отцовского презрения, хуже ледяных взглядов братьев, хуже яда толпы, что собралась ради его публичного падения.

Он не мог смотреть ей в глаза. Потому что хуже ненависти была жалость.

— Хотел убить собственного отца, — разнёсся по залу гулкий, металлический голос Аламэдаса. — И кто? — он встал, нависая, будто гора. — Собственный сын! И не в первый раз, заметь. — Он презрительно скривил губы. — Почему ты не такой, как твои братья? Почему ты не можешь быть достойным? Что с тобой не так, ты... отребье?

— Я не похож?! — взвился Дион. — Да я как раз и похож на них, багря их всех побери!

— Заткнись, щенок! — рявкнул Аламэдас так, что тронный зал задрожал. — Я терпел твои выходки. Терпел! А ты вот так отплатил собственному отцу?

Дион сжал кулаки. Он вспомнил "прощения" от отца — эти извращённые уроки покорности: плеть, верёвки, палящее солнце, мясоеды-пчёлы, муравьи, которые выедают мозг живьём. Отцовская любовь в лучшем своём проявлении.

— Хотел убить отца! — продолжал нести свою тираду Аламэдас. — И, между прочим, корону тоже испортил, мерзавец...

У Диона дёрнулся глаз. Он вскинул голову. Ярко-красные волосы вспыхнули огнём.

— Вы этого заслужили, — процедил он, и в голосе его больше не было юношеского гнева.

Отец резко поднялся с трона. Шаг за шагом приближался к Диону — медленно, выверенно, с той самой жуткой размеренностью, что куда страшнее крика. И чем ближе подходил, тем сильнее внутри всё сжималось у принца. Что-что, а все четыре брата не только ненавидели отца, но и боялись его.

— Значит, заслужил, — прошипел Аламэдас прямо в ухо, его голос был словно яд: едкий и мерзкий. — А заслужил ли я такого никчёмного, трусливого, поганого сынка, как ты?

Дион сжал зубы до хруста. Губа треснула под давлением. Он не дал себе права ответить.

— Ты — ничтожество, Дион, — продолжал отец, теперь уже громче, так, чтобы слышал весь зал. — Ты был ничтожеством, им и останешься. Мне стыдно за такого поганого ублюдка как ты. За каждого своего сына я платил кровью. Но за тебя… — он резко развернулся. — За тебя даже плевок жалко.

Король снова воссел на трон, словно приговор был уже вынесен.

— Дамион. Дисон. — его голос больше не требовал объяснений, только исполнения. — Заберите это ничтожество в Ущелье Тайных Кошмаров. Я изгоняю его… на вечное умирание.

— Нет! — послышался испуганный лепет Аэлиты.

— Дамион! — Аламэдас бросил на старшего сына угрожающий взгляд.

Тот молча кивнул и взглядом велел прислуге увести жену. Дион принял изгнание с холодной, почти царственной сдержанностью. Он не промрвил ни слова. Ни отказа, ни оправдания. Нет. Он не собирался ещё больше унижаться перед отцом.

Внезапно всё исчезло. Только что он стоял в тронном зале, а теперь снова был в черноте Ущелья Тайных Кошмаров.Он услышал чей-то голос. Голос… знакомый до боли. Голос, который невозможно забыть. Дион направился в его сторону. С каждым шагом звук всё отчётливее преображался — из шёпота в слова, из слов — в тихое, мелодичное пение.

Он оказался в ночи. Перед ним раскинулось озеро — не из воды, а из мириад звёзд. На камне у берега, спиной к нему, сидела молодая женщина в простом белом платье. Она расчёсывала длинные золотые волосы и пела. Пела голосом таким тоскливо-прекрасным, что от каждого звука внутри Диона что-то рвалось. Песня пробирала до самых костей. Даже его бесчувственное сердце — сердце багрейшего принца — болезненно сжималось в груди.

— Боль — это то, что создаём мы сами.Боль — это то, что растёт рядом с нами…

Он слышал эту песню и не раз. Когда-то, давным-давно. Лет пятнадцать, а может, и двадцать назад. Ком подступил к горлу. Глаза предательски защипало. Дион судорожно вдохнул... и шагнул назад. Женщина на камне вдруг оборвала песню и медленно повернула голову. Но лица её он так и не увидел.

Внезапно его оторвало от земли — или от чего-то, на чём он стоял — и швырнуло в пустоту. Дион летел. Только куда — вверх или вниз — он не знал. Со всей силы он врезался во что-то невидимое. Воздух вышибло из лёгких. Он закашлялся, моргнул, сфокусировал взгляд...

К нему приближалось нечто. Существо такое уродливое, такое непостижимо ужасное, что ни описать словами, ни представить в самом лютом кошмаре было невозможно. Существо... если это вообще можно было назвать существом. Его ноги — восемь, девять, а может, больше — торчали вразнобой, будто оно собиралось из чужих кусков: одна — из обглоданных костей, другая — покрыта слизью, третья — вылезала из спины, ещё одна — волчья, а пятая — словно свёрнутая плоть, из которой капала кровь. Тело представляло собой кашу из шерсти, гнилой кожи, вздувшихся вен и чешуи. На голове — если то место вообще было головой — располагались три уродливых уха, пять пар глаз, разбросанных, как пятна на шкуре, и две огромные, дрожащие пасти.

Таймар в своём истинном обличье.

Кошмар двигался, будто с каждым шагом в нём ломались и тут же срастались все кости, существующие и несуществующие. Дион попятился, пока не наткнулся спиной на ту самую невидимую стену. Позади — ничего, но ладонью он чувствовал глухую преграду.

Он был в ловушке.

***Севиль

Севиль шла на голос матери. Темнота начала отступать — как занавес, открывающий сцену. Проступали очертания двора, дома, стола с угощениями и напитками. Вокруг стояли люди. Родные люди.  Мать, отец, тётки, дяди, кузены... Столько лиц. Неужели у неё правда так много родственников?

— Мама! Папа! — всхлипнула она и рванулась к ним, но что-то в матери её резко остановило.

Слишком мягкая улыбка. Слишком растянутая. Словно нарисованная чужой рукой.

— Севиль, — пропела мать голосом, сладким до тошноты. — Как ты повзрослела… — женщина театрально вздохнула, опуская ресницы. — А я так надеялась, что ты сдохнешь. Увы. — Она цокнула языком, почти с сожалением. — Но ничего. Это недоразумение можно исправить.

— Ч-что?.. — выдохнула Севиль в неподдельном изумлении.

Откуда-то, непонятно откуда, в сердце прокрался страх. Но девушка умела разбирать свои чувства и быстро поняла, что страх был не её. Он не родился в сердце, а просочился снаружи. Как именно это случилось — она не имела ни малейшего понятия. Но это был чужой страх. Её собственный — был другим.

— То, что слышала, дорогуша, — почти с нежностью сказала мать, всё так же улыбаясь своей ядовитой, нарисованной улыбкой.

— С Эмилем, нашим храбрым, ответственным сыночком, мы уже покончили. Теперь твоя очередь, — улыбка отца не отставала по ядовитости.

Отец сделал шаг в сторону. И Севиль увидела. Эмиль лежал на траве. Голова — наполовину перерезана, будто каким-то грубым ржавым ножом. Одна нога валялась рядом. На животе алело вырванное сердце. Всё вокруг было залито кровью.

— Нет! — закричала Севиль в безумии и рухнула на колени.

С глаз хлынули слёзы — нескончаемым, обжигающим потоком. Казалось, она задыхается. Её лёгкие не хотели дышать. Будто ей тоже перерезали горло и вырвали сердце.

— Эмиль! Что вы наделали?! — кричала она, заламывая руки.

— То, что нужно, девочка, — уже без притворства, холодно произнесла мать, взяв со стола мясной нож.

— А теперь, — она вновь растянула губы в своей липкой, безжизненной улыбке, — пора резать мясо.

Севиль в ужасе отпрянула, вскочила на ноги. Отец, мать и остальные родственники — с елейными, приторными улыбками на кривых губах — приближались, сжимая в руках ножи. Они окружали её. Девушка попятилась и наткнулась на невидимый барьер.

Выхода не было. Она в ловушке.

Ещё пара шагов и её разрубят на мелкие кусочки для мясного пирога.

Севиль осела и зажмурилась. Это всего лишь кошмар. Не её страх. Ей просто внушают его. Эмиль жив, а родители любят их. Это всё ложь. В памяти всплыли очертания Намноя. Она победила его. Добро побеждает зло. А что побеждает страх? Как говорил Эмиль?.. «Не бойся. Тогда всё страшное отступит». А чтобы сказала сама Севиль? «Не бойся. А просто улыбнись страху в лицо». И она так и сделала. Она открыла глаза, выпрямилась во весь рост и улыбнулась. А потом начала петь. Тот самый стишок, который Эмиль придумал, когда ей было шесть, а ему девять. Когда она боялась чудовищ под кроватью. Он посвятил его ей, играл на пианино. Пел его для  неё.

Ты не бойся, будь смелей,И страхи будут бояться тебя.А ты прикоснись к ним, живей.Поверь в свои силы, в себя.И в пух и прах кошмары развей,Помни: твой брат любит тебя.А зло боится добра,И света бойся темнота.Так улыбнись ты страхам в лицо,Так люби меня, сестра моя.

По мере того как девушка пела, улыбки на губах родителей и родственников постепенно исчезали. Руки с ножами поникли, лица исказились от злобы, словно каждое слово песни выжигало их изнутри.

— Заткнись, дрянь! — прошипела мать, но голос её дрогнул, и в нём уже не было той приторной власти.Формы их исказились, расплылись, кожа и волосы начали сползать, открывая кровавую плоть и клочья шерсти. Севиль посмотрела на каждого из "родителей" и улыбнулась ещё шире, хотя в животе у неё всё сворачивалось от отвращения. Её выворачивало от их облика, но она не отвела глаз. Эмиль был, в основном, молчаливым и замкнутым, а Севиль — полной противоположностью. Она любила болтать, смеяться, радоваться мелочам — даже таким, как одна-единственная клубничка, случайно найденная среди кустов. Она умела по-настоящему улыбаться. И когда Севиль улыбалась, казалось, что её глаза излучают счастье — и этим счастьем она могла заразить кого угодно, если хотела этого.— Вы — не мои родители. А он — не мой брат, — чётко и с улыбкой отчеканила она. — Вы — всего лишь кошмары. И не мои.Она сделала шаг вперёд, и «родители» (от которых, если честно, мало что осталось) инстинктивно отшатнулись.— Никто, — прошипело существо, которое когда-то было её матерью, — никто не справится с нами…— Возможно, — спокойно согласилась Севиль. — Но я не Никто. Я — Всё. И я вас не боюсь.Она продолжала приближаться, а таймары пятясь от неё, словно ссыхались, съёживались, превращаясь в морщинистые сгустки чего-то вонючего и живого. А потом — с визгом и хлопком — исчезли. Севиль снова очутилась в кромешной темноте. Хоть глаз выколи — ничего не видно. Зато теперь ощущалось другое: будто бы сама темнота боялась её…— Дион! — крикнула она, надеясь, что принц откликнется. — Принц!

Девушка бросилась вперёд, вслепую, не зная, куда именно бежит, всё продолжая звать принца багрейшего. В груди поднималось тревожное предчувствие. Принц не справится со своим кошмаром. Он не умеет улыбаться. Он… не человек.

Вдалеке мелькнул красноватый огонёк. С каждым шагом он разрастался, постепенно принимая очертания светящихся волос. Дион упирался в невидимую преграду, отчаянно пытаясь вырваться неизвестно от чего, из какой западни. Севиль не могла разглядеть, кто или что гналось за принцем. Она подбежала к месту, где он прижимался спиной к стене, и, рухнув на колени, упёрлась ладонями в холодную пустоту.

— Дион! Это неправда! Ты слышишь?! — кричала она во всё горло, изо всех сил колотя кулаками по невидимой преграде.

Дион её не слышал и не видел. Его взгляд был прикован к существу, медленно надвигающемуся на него. Оно излучало такой неописуемый страх, такой первобытный, животный ужас, что любой, оказавшийся рядом, испытывал противоречивое безумие чувств: хотелось либо сражаться до последнего вздоха, либо раз и навсегда покончить с собой. Как Дион ни старался внушить себе, что это всего лишь кошмар, — ничего не выходило. Страх, захлестнувший его, был слишком настоящим.

— Дион! — толку никакого.

Севиль, стиснув зубы, в последний раз со всей силы врезала кулаком по стене. Что же делать?! Как быть?! Ещё мгновение — и принца поглотит чудовище. Она глубоко вдохнула, приблизила лицо к его уху, лбом прижавшись к холодной преграде. Взгляд скользнул по его профилю — по бледному лицу, искажённому ужасом, по дрожащему уголку чёрного глаза.

— Ты не бойся, будь смелей,И страхи будут бояться тебя.А ты прикоснись к ним, живей.Поверь в свои силы, в себя.И в пух и прах кошмары развей,Помни…

Девушка запнулась на секунду и тихо добавила:— Я люблю тебя.

Дион резко повернул голову и уставился на неё с таким изумлением, что Севиль едва удержалась, чтобы не расхохотаться. Было очевидно: принцу багрейшему ещё никогда в жизни не говорили слов любви. По крайней мере, искренних. В этот момент невидимая преграда пошла трещинами, крошилась и осыпалась, а через минуту исчезла совсем. Севиль поднялась, выпрямилась на весь свой небольшой рост. Дион тоже встал. Она улыбнулась — теперь, глядя прямо в широко распахнутые чёрный и красный глаза принца — и продолжила петь.

— А зло, боится добра,И света бойся темнота.Так улыбнись ты страхам в лицо.Так люби меня… любовь моя.

Дион больше не смотрел на кошмар, нависший над ним. Тот съёжился и постепенно растворялся в темноте. Принц видел только поющую и улыбающуюся девушку перед собой. Севиль стояла с гордо вскинутой головой, и золотистые, почти сияющие волосы слегка колыхались при каждом её движении. Настолько светлые… настолько… Принц не смог подобрать нужных слов. Даже в грязной и изодранной пижаме она умудрялась выглядеть гордой и счастливой. Его багрейшество был искренне удивлён. Раньше он не замечал за ней красоты. Более того, считал её обузой… и даже задумывался, не убрать ли её с дороги. Но теперь… теперь он видел перед собой не раздражающую девчонку, а прекрасную, храбрую, сияющую и такую... такую... И опять слов, чтобы выразить всю бурю, что творилась у него внутри, не находилось.

И теперь, глядя в её глаза цвета тёмного шоколада — глаза, в которых вдруг захотелось утонуть без остатка, — в бесчувственном, каменном сердце принца Диона багрейшего королевства Тёмных Сновидений, о существовании которого он уже и забыл с детских времён, неожиданно что-то ёкнуло. Словно сердце ни с того ни с сего стало мучительно сжиматься, а кислород перестал поступать и в сосуды, и в лёгкие заодно. Когда-то, в прошлом, Диону это чувство наверняка показалось бы неприятным, даже отвратительным. Но сейчас… сейчас, с удивлением отметил он, ему хотелось, чтобы это сжатие длилось вечно.

Севиль допела песню, и, услышав последние строки, принц ощутил, что вот-вот лопнет от непонятных, переполняющих его эмоций. Она улыбнулась ещё шире, а потом вдруг нахмурила брови.

— Эй… принц, ты чего? Чудища больше нет. У тебя шок, что ли?

Принц с запозданием понял, что просто тупо пялится на девочку каким-то странно-восхищённым взглядом, чуть ли не с открытым ртом. Для полного унижения не хватало только, чтобы слюна потекла. Чёрт, как же по-идиотски это выглядит со стороны… Красноволосый встрепенулся, звякнул железками в волосах и резко перевёл взгляд на место, где ещё недавно нависал кошмар. Пусто.

— Но как? — выдохнул Дион, искренне поражённый. — Никому не удавалось победить кошмар… — он сузил глаза и уставился на Севиль с подозрением. — Как это получилось у девчонки?

Севиль закатила глаза так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и они сделают полный оборот на триста шестьдесят градусов.

— Может, у других и не выходило, а у меня вышло. Почему? Да потому что надо улыбаться страхам в лицо. И, как говорит мой брат: не бойся — и всё страшное отступит.

Девушка широко, почти дерзко, улыбнулась и показала большой палец. Дион хмыкнул, явно сомневаясь в мудрости такого совета.

— А если на тебя маньяк-убийца с ножом налетит? — прищурился он. — Ты что, тоже лыбиться будешь, пока тебе глотку режут?

Севиль демонстративно закатила глаза и, не удостоив его ответом, пошла прочь — то ли на запад, то ли на юг, то ли просто куда ноги несут.

Дион, разумеется, не заставил себя ждать и догнал её в пару шагов.

— Не ожидал от тебя, Сивана, — признался он, и его багровые волосы сверкнули ярче, чем раньше.

— Вообще-то, я Севиль, — недовольно буркнула она.

— Ну да, ну да… Севингиль, — рассеянно отмахнулся принц.

Севиль метнула в него осуждающий взгляд, но промолчала. Точно издевается. Принципиально, что ли, гад, имя её коверкает?

— Я знаю, что Мистериум реален, — заговорила она. — Но всё же он отличается от нашего мира. Я знала, что это был кошмар, плод нашего воображения. Это — не реальность. Реальность жестока, да, но она жестока совсем… по-другому. — Девчонка пожала плечами. — Все в мире чего-то боятся. Надо просто научиться смотреть страхам в лицо.

Дион искоса посмотрел на неё. Ещё недавно он считал её глупой и болтливой блондинкой, а теперь… А она оказалась ничего, не промах.

— Багря… Я даже не знаю, как отсюда выбраться, — признался он, оглядываясь в темноту, которая давила со всех сторон. — Никому ещё не удавалось выбираться.

— Потому что никто не побеждал кошмар, — отозвалась Сив. — Если есть вход, значит, есть и выход.

— Наверное, — пробормотал красноволосый, но звучало это как сомнение, а не согласие.

— Когда мы выберемся, — тем временем продолжала девчонка, — я хочу поесть чего-нибудь… и много, много чего. Я голодна как… как волк, вот.

— Вот выберемся — тогда и пожрёшь, — обронил принц.

— А вот и выберемся, — упрямо парировала Севиль.

Она вдруг рванула вперёд, остановилась, повернулась лицом к Диону и улыбнулась так, что на щеках появились ямочки.

— Только не говори, что снова начнёшь петь, — тут же встревожился принц. — Твой голос — пытка для ушей. Вот почему кошмары исчезли: они просто не смогли выдержать твоего пения.

Сив бросила на него взгляд, в котором ирония и возмущение сошлись в хороводе. Ну да, конечно… Её голос, между прочим, очень даже ничего. Приютские ребята заслушивались. И никто не умирал в муках.

— В мире, где одна темнота,Что спасёт нас от беды?Беда везде, и даже во сне…Так что же спасёт нас от беды?

Севиль вопросительно посмотрела на принца, будто он обязан знать ответ.

— Эм… — выдавил Дион, пребывая в ступоре.

— Зажжётся во мраке звезда,И отступит от нас темнота…Так что же спасёт нас от беды?

Она подняла взгляд кверху, в порыве какого-то упрямого, почти детского чувства, и протянула руку, словно могла дотянуться прямо до солнца.

— Свет небес… иль тьма ночи?Так верь, глубоко в своей душе,Что зажжётся во мраке звезда.

И действительно — стоило Севиль произнести последнее слово, как где-то в самом верху мрака дрогнул крошечный огонёк. Он был словно капля света, заблудившаяся в бескрайней бездне, но с каждой секундой разгорался всё ярче и ярче. Свет начал падать вниз, расползаясь по тьме, как золотой пожар, пока не заполнил всё небо. Вспышка обрушилась на них без предупреждения, ударив в глаза так, что Дион и Севиль зажмурились. Мгновение — и давящая, вязкая темнота исчезла. Вместо бездонной пропасти — лишь узкая расщелина глубиной в три-четыре метра, с неровными каменными стенами.

— Что за… — Дион выругался такими цветистыми словами, что как девушка не задумывалась над их значением, никак не могла понять.

В основном её воспитывал брат. Эмиль сделал всё, чтобы сестра выросла светлым и улыбающимся ребенком. Он оберегал её от всего дурного — и от людей, и от ситуаций, и даже от слов, что могут оставить шрам в душе. При нём не звучало ругани и не было место злости. Севиль на миг представила: если бы Эмиль услышал сейчас тот набор изысканных ругательств, что слетел с губ принца, у брата точно бы случился инфаркт, не меньше.

— Да кто ты такая, тьма ты этакая? — наконец сказал Дион хоть что-то, что можно было понять без словаря для сновидцев.

— Человек, — просто ответила Севиль, но в голосе её было то, чего он не ожидал. — У меня есть самый лучший брат на свете. А значит, у меня есть будущее. А значит, у меня есть вера в лучшее.

Дион молча хмыкнул и подошёл к скалистой стене.

— А мои братья так меня любят, так любят, что готовы задушить до смерти в объятиях.

С этими словами Дион легко ухватился за каменный выступ, оттолкнулся и... взмыл вверх. Прыжок был таким, будто он нарушил законы физики. Севиль только и подумала, что обычному человеку такое не под силу. Она подошла к скале, уперлась ладонями, попробовала забраться. В итоге разбитые до крови колени, содранные локти, сломанные ногти и тупая боль в ушибленных местах. Скользкий выступ предательски вырвался из пальцев, и она грохнулась обратно вниз.

— Фух!.. — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Ой...

Ссадины горели, колено ныло, а чувство собственного достоинства уже тихо подыхало в углу.

— Ладно, Вильганина! — крикнул сверху Дион с ленивой насмешкой. — Теперь каждый за себя. Прощай!

— Что?! — заорала Севиль так, что эхо, наверное, откликнулось в трёх соседних континентах. Боль мгновенно улетучилась, уступив место ярости. — Да ты мне по гроб должен!

— Ничего я не должен! — крикнул в ответ Дион, и его тёмно-красная макушка исчезла за краем.

— Ааа!!! — взревела Севиль, и, подгоняемая злостью, почти взлетела на те самые четыре метра, которые минуту назад казались непреодолимой стеной.

Выскочив на ровную поверхность, она уже была готова вырывать волосы, метать молнии и проклинать всех вокруг. Оказалось, они стояли на Поле Дурных Слухов, рядом с раскидистым деревом Невидящих Взор. Надпись на коре явно объясняла, что это за чудо флоры, а название поля весело напевал удаляющийся Дион. Севиль рванула за ним. И пока бежала, в ушах роились чужие сплетни: соседка сбежала с любовником; молочник тихонько воровал у лодочника рыбу; Мария растила ребёнка, который, кажется, ей вовсе не родной...

Догнав принца, она со всего размаху врезала ему кулаком между лопаток.

— Ты — предатель! — завопила Севиль, сдув прядь, лезущую в глаза, словно та тоже была на стороне врага.

Дион лишь чуть покачнулся от её удара и посмотрел на девочку так, будто взвешивал — стоит ли вообще продолжать с ней разговор или проще бросить в ближайшую яму.

— Не смей так больше делать, — холодно предупредил он. — Если тебе дорога жизнь... и руки.

— Мне дорога?! Да ты… ты… — Севиль запнулась, понимая, что приличного, но обидного слова в запасе нет. — Предатель! — выпалила снова, с нажимом, будто от этого оскорбление станет хуже.

— Да, я предатель, — неожиданно легко согласился Дион. — И тебе это стоит запомнить. Сновцу, который мечтает о смерти собственного отца и братьев, доверять нельзя.

Севиль сжала кулаки, но удержалась от ответа.

— Между прочим, если бы не я, ты бы до сих пор слонялся там, в ущелье, как потерянный щенок, — проворчала она, хмуро уставившись в темноту впереди.

— Возможно, — протянул принц багрейший, не отводя взгляда. — Запомни, Сельдина, мне плевать, сдохнешь ты или нет. Найдёшь брата, или сгниёшь в каком-нибудь ущелье — разницы нет.

Севиль прикусила губу до крови. Эти слова были как удар под дых. Любой бы обиделся на «Мне плевать, сдохнешь ты или нет». Но она загнала обиду глубже, в самый тёмный угол, и натянула на лицо беззаботную улыбку.

— Чё лыбишься? — хмуро спросил Дион. — Я, между прочим, сказал, чтоб ты сдохла. Почему не ревёшь?

Севиль оскалилась ещё шире. Как вообще у неё получается так улыбаться, подумалось принцу.

— А вдруг подавишься, — медленно произнесла она почти философским тоном. — И ещё… могу и отомстить. Например, не помочь тебе в следующей передряге.

— Ничего, как-нибудь переживу, — лениво бросил Дион.

Они шли дальше, пока голоса Поля Дурных Слухов не стали тихим гулом за спиной. Проминули стадо мохнатых горьких послевкусиев, которые лениво жевали что-то невидимое, и вышли на чёрно-грязную дорогу. А дорога словно нарочно, вывела их к перекошенной вывеске: «Разношерстные отбросы Снов».

Севиль расправила худые плечи и уже ступила на крыльцо, как сзади раздалось:

— Стой, — окликнул Дион. — Она обернулась. — Ты серьёзно собираешься в таком виде ввалиться в трактир, где полно всякого сброда? — в его голосе звучала не забота, а любопытство, подмешанное к насмешке. — Ладно, при мне хоть голой ходи — на меня, вижу, тебе плевать и стесняться не думаешь. Но вот перед другими… — он прищурился. — Не советую. Хотя, это твоё дело. Если хочешь, чтобы тебя там... — флаг в руки.

Девушка окинула себя взглядом и ойкнула. Отскочила от крыльца, как ужаленная. Вид имела… ну, скажем так: если бы мода «оборванное шиком» существовала, то она была бы её лицом. Грязь, ссадины, порванная лямочка майки, кружева, разодранные на лоскуты, обнажённый живот и шорты, которые явно пережили войну — причём не одну.Сив внезапно осознала, что принц не шутил: она тут действительно почти голая разгуливает, да ещё и перед незнакомцем. Щёки залились краской.

— Где ж мне новую найти? — в отчаянии спросила она и, вдохновившись неожиданной мыслью, сделала самые умильные глаза. — Ваше багрейшество, не одолжите ли вы мне свою накидку?

— Нет, — отрезал он так быстро, будто заранее знал, что она это спросит. — Нет и нет и ещё раз — нет.

— Ну, пожалуйста! – девушка состроила щенячью мордочку, от чего принц поморщился.

— На меня такие морды не действуют, — с отвращением заявил он.

— Ты мне должен! — не на шутку разозлилась Севиль.

Она по натуре редко злилась, но принц то и делал, что злил, аж руки чесались, чтоб наподдать ему по багрейшему месту.

— Это когда это, и с чего это? — возмутился Дион. — Напридумала тут мне… Да и обычно после того, как я кому-то обязан, этот «кто-то» внезапно перестаёт дышать.

Севиль сделала о-о-очень глубокий вдох, прикрыла глаза и вымолвила: — Ом. — Сделала шаг вперёд, приблизившись вплотную к принцу, и ткнула пальцем ему в грудь. — Снимай. Немедленно, — чётко выговаривая каждую букву, выдала она.

Дион нахмурил чёрные брови и тоже сделал шаг, приблизив лицо к лицу девушки. Для этого ему пришлось нагнуться почти надвое.

— Нет, — припечатал он, сверля девчонку чёрно-красным взглядом в непростительной близости.

— Значит, нет, — проронила Сив, отстранившись.

Как-то было не по себе находиться так близко к принцу… аж мурашки по коже пошли.

— Тогда… мм… тогда… — и она придумала. — Я скажу стишок и превращу тебя в жабу!

Севиль от радости захлопала в ладоши. Она, конечно, не знала, как у неё получился тот стих и весь фокус со звездой. Не имела ни малейшего понятия, но принц этого не знал.

— Не посмеешь, — прошипел Дион и, на всякий случай, сделал шаг назад.

— Смею, смею. Давай быстрее, покамест никто не вышел, — победоносно блеснув карими глазами, заявила девушка.

Принц багрейший пристально сверлил девчонку ну очень тяжёлым взглядом, от которого той захотелось провалиться сквозь землю. Но надо было держаться гордо. Дион как-то странно — не то рыкнул, не то застонал — и медленно, с явным (притворным) усилием снял камзол, протянув его девушке.

— Если увижу хоть одно пятнышко, хоть одно, багря тебя… голову оторву. Не отрежу — именно голыми руками оторву, — сквозь зубы процедил принц Дион.

Севиль поёжилась и сглотнула. Ей как-то разом расхотелось надевать этот камзол. Но отступать нельзя — а то подумает, что струсила… (А она действительно струсила!) Опасливо протянула руку, схватила накидку и тут же отпрянула. Дион хмыкнул. Севиль нахмурилась и уже хотела натянуть камзол…

— Стоять! — рявкнул принц. — Ты же не собираешься надеть его поверх этого грязья?

— Да что ты пристал? — вспылила она. — У тебя же этих… целая комната!

— Была, — поправил её принц. — Теперь у меня только одна.

— Мне негде помыться, — выпятив нижнюю губу, захныкала Севиль.

— Ладно! Надевай так, — раздражённо бросил Дион и зашагал к крыльцу.

Севиль послушно натянула камзол и застегнула его на все пуговицы до подбородка. Накидка оказалась ей почти до пят и к тому же слишком просторна. Ну и всколоченная дылда… Зато стало тепло. Оказывается, до этого она даже не замечала холода. Дион распахнул шаткую дверь заведения и вошёл. Севиль серой мышкой, а точнее багровой, юркнула за ним, стараясь оставаться за его спиной. Красноволосый принц окинул мрачным взглядом разношерстных отбросов Снов и решительно направился к стойке.

   ***Дамион и Дисон стояли в пустом, мрачном тронном зале и ждали. Ждали отца. Из их рук ускользнул пленник. Пусть потом они его и поймали, но всё же — ускользнул.

Поодаль, на стуле, сидела Аэлита — в белом просторном платье до пят и тёмно-золотой короне, состоящей из переплетённых мелких лепестков. Рядом мрачной тенью возвышался Давион. Второй по старшинству, принц мрачнейший королевства Тёмных Сновидений, имел короткие фиолетовые волосы, чуть завивающиеся на концах. Один глаз — чёрный, другой — фиолетовый. Нос слегка вздёрнутый, тонкие губы, лоб в складках от вечной хмурости. На нём был тёмно-фиолетовый камзол с чёрными узорами, серая рубашка с пышным воротником и рукавами, чёрные штаны и фиолетовые сапоги. Образ завершала чёрная трость с орлиной головкой на набалдашнике и тёмно-серебристая корона с фиолетовыми камнями. Цвет мрачнейшего из принцев, как можно было заметить, был фиолетовый.

Послышался мрачный гомон труб — вестники прихода короля. Массивная дверь отворилась, и в зал вошёл правитель королевства Тёмных Сновидений — Аламэдас собственной персоной. Он прошествовал, не взглянув ни на одного из сыновей, до трона, уселся и лишь тогда удостоил их взглядом.

Бог кошмаров был высоким, плечистым мужчиной с чёрными вьющимися волосами и двумя чёрными, словно бездны, глазами. Он был одновременно прекрасен и отвратителен — настолько, что сочетание казалось невозможным.

— Итак, — начал Аламэдас голосом, от которого хотелось спрятаться как можно дальше, — Дион, мой непутёвый сынишка, сбежал.

— Да, отец, — смиренно проговорил Дамион.

— Ему помогла златовласая девчонка, — выпалил Дисон.

— Но мы их поймали в лесу Запертых Воспоминаний, — добавил принц темнейший. — Они в ущелье Тайных Кошмаров.

— Хм... — пробормотал Аламэдас и встал, зашагав взад-вперёд перед сыновьями. Абсолютно чёрная мантия волочилась за ним. — Значит, всё-таки гниёт в ущелье. Интересно, что за девчонка?

— Это не имеет значения. Теперь они оба на вечном умирании и скоро сами превратятся в вечно голодных таймаров, — ответил Дамион.

Аэлита не сдержалась и, кряхтя, поднялась. Давион хотел было усадить её обратно, но было поздно.

— Зачем вы так с ним? Он же ваш сын!

— Аэлита! — голос Дамиона прозвучал как предупреждение, но в нём проскользнула едва уловимая паника.

Аламэдас медленно повернул голову, и его улыбка, холодная, как лезвие, не предвещала ничего хорошего. Взгляд чёрных, как бездна, глаз пронзил невестку. Её пробрал озноб до самого позвоночника.

— Аэлита, Аэлита... — король цокнул языком, и этот тихий звук отозвался в зале, как удар хлыста. — Вижу, мой сынок до сих пор не научил тебя манерам. Может, это сделать мне?

Дамион стал белее снега. Аламэдас двинулся к женщине так быстро, что в его движении не было ни одного лишнего колебания. Рука метнулась, и пальцы, впиваясь, сомкнулись в её волосах. Аэлита коротко вскрикнула, звук сорвался и утонул в гулкой тишине тронного зала.

— Знаешь, дрянь продажная, — процедил он, и каждое слово сочилось ядом, — ты мне тоже надоела.

Он рванул её, заставив согнуться, и потащил на середину зала. Мантия короля шуршала по камню, словно чёрное пламя за его спиной. Аэлита спотыкалась, ноги едва держали её. Давион дёрнулся, пальцы сжали рукоять трости, но он так и остался на месте.

— Отец! — в отчаянии закричал Дамион и бросился к его ногам. — Простите её! Накажите меня! Это я виноват! Вина только моя! Прошу вас!

Аламэдас лишь медленно покачал головой, и на его лице, ещё мгновение назад красивом, проступила отвратительная гримаса, искажая черты до жуткой карикатуры.

— Такой великий сновец... — он с отвращением взглянул на Дамиона сверху вниз. — А такие жалкие с-сыночки.

Пальцы короля сжались в волосах Аэлиты так, что кожа натянулась, и он рванул её, швырнув прочь с силой, способной сломать хрупкое тело. Девушка, летя, успела повернуться, но всё равно ударилась спиной о каменный пол так, что воздух вырвался из лёгких. В ушах зашумело, перед глазами расплылись тёмные круги. Кашель вырвался рваными толчками.

Давион снова сделал шаг вперёд, но взгляд Аламэдаса — чёрный, как провал, и полный угрозы — вбил его обратно на место. Король медленно повернулся к Дамиону. И вдруг, без предупреждения, впился пальцами в волосы сына. Одним рывком он заставил его подняться, будто выдёргивал из земли.

— Снимай! — рявкнул Аламэдас, и в этом крике звенела не прикрытая ненависть.

Дамион, не поднимая глаз, поджал губы и медленно снял камзол, затем рубашку, бросив их себе под ноги. Его плечи вздрагивали, но не от холода — он знал, что будет дальше. Опять опустился на колени, стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

В руке короля из ниоткуда оказалась плеть — длинная, с тремя железными прутьями. На конце одного поблёскивал острый, как нож, наконечник, на втором — тяжелый шар с шипами, на третьем — переплетённый пучок ржавых, но всё ещё острых железяк. Металл звякнул, когда он поднял оружие. Аламэдас встал за сыном.

— Будете знать, как перечить отцу, — холодно произнёс он.

Плеть взвыла в воздухе и со всей силы врезалась в спину Дамиона, прорезая кожу поверх старых, бледных шрамов и оставляя свежие, рваные, кровавые полосы. От удара по залу прокатился влажный звук разрываемой плоти. Такие же шрамы были на спинах всех четырёх братьев.

Аэлита, перевернувшись на бок, едва дыша, смотрела на мужа. Он стоял на коленях, молча принимая каждый удар, предназначенный ей. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с пылью и каплями крови, что уже оказались на лице. Дамион первые десять ударов перенёс, даже не пошатнувшись. Но когда железо начало ложиться прямо в свежие, рваные раны, оставленные наконечниками, боль стала выжигать сознание. Каждый взмах плети рвал плоть, словно пытался выдрать куски его жизни. Он сжал зубы так сильно, что в ушах зазвенело, и посмотрел на жену. Их взгляды встретились.

Так он выдержал ещё девяносто ударов, не издав ни звука. Лишь на девяносто пятом тело предало его, и он рухнул лицом вниз, захлебнувшись собственным хрипом. Его спина уже не имела формы — кровавое месиво, где кожа, плоть и кровь слились в одно. Аламэдас остановился только после сотого удара. Плеть исчезла, будто её никогда и не было. Король окинул взглядом своё "творение", довольно хмыкнул и, не сказав ни слова, направился к двери.

Когда массивные створки захлопнулись, тишина стала почти оглушающей. Давион первым сорвался с места — кинулся к Аэлите, которая, дрожа, пыталась подняться.

— Со мной всё в порядке… — всхлипывая, выдавила Аэлита. — Дамион…

Давион метнулся к брату и опустился рядом на колени. Аэлита, не чувствуя коленей от каменного пола, подползла к ним, стараясь не смотреть на изуродованную спину мужа. Дисон стоял неподвижно, как статуя, лишь взгляд метался от одного к другому. В конце концов он коротко выдохнул, отвернулся и молча вышел из зала, оставив за собой глухой стук закрывающейся двери.

— Брат, мрак их побери, так не может продолжаться, — сдавленным голосом сказал Давион, глядя в лицо Дамиона.

— Знаю, — прохрипел тот, с трудом приоткрыв глаза. — Но мы… не справимся с ним. Он слишком силён.

Давион опустил голову. Его пальцы судорожно сжались, но он молча кивнул. Он подхватил брата под руки, осторожно поднял и, взвалив на плечи, пошёл прочь из тронного зала. Тёмный камень под ногами глухо откликался шагам. За их спинами тронный зал вновь погрузился в полумрак, где запах крови и железа ещё долго не выветрится.

***Аламэдас медленно бродил по холодным коридорам замка Тьмы, скользя взглядом по старым гобеленам, где тьма и кровь переплетались в замысловатых узорах. Мысли его были мрачны и чётки: с одним сынком покончено — осталось ещё трое. И ещё ненавистная внучка, которую Аэлита вынашивала под сердцем.

Он уничтожит их всех.

Но проклятый Дамион раз за разом вырывал свою драгоценную жёнушку из его тщательно расставленных ловушек. Прямо сейчас убить сыновей, а тем более нерождённую девчонку, он не мог: слишком велик риск — народ королевства может взбунтоваться, род Аэлиты пойти против него, а светлые сны воспримут это как идеальный повод вторгнуться в его земли.

Аламэдас тихо усмехнулся. Для него все эти опасения были лишь временной помехой. Он найдёт способ. Он всегда находит. Ни один из его сыновей не был достоин носить его, Аламэдаса, великое имя. Он собирался прикончить всех сыновей, забрать их молодость и силу себе и править вечно. Заодно планировал завоевать королевство Светлых Снов — чтобы никто больше не видел хороших снов и остались только кошмары.

Но почему же он не забрал молодость и силу Диона? Аламэдас считал младшего сына бракованным — недорослем и маменькиным ублюдком. Жизнь принца была для него грязнее, чем у крысы, и не стоила того, чтобы её забирать. Крыса должна умереть как крыса.