Глава 1. Дверь в Ничто и во Всё

Наступил сентябрь, но солнце всё ещё припекало по-летнему.Говорят, перед рассветом ночь бывает самой тёмной. С погодой - то же самое: прежде чем уступить место холодам, она даёт последний шанс погреться. Полежать в ещё зелёной траве, послушать мелодии птиц, не спешащих на юг.

В беседке, попивая чай, сидели преподаватели. Они время от времени бросали взгляды на детей, не особенно вмешиваясь. Среди них - директриса Марила Вишневская, учительница географии и физики Евангелина, и Радослав Войцеховский, преподающий английский и французский. Чуть поодаль, с чашкой в руках, расположилась Валентина Петровская - полноватая женщина лет сорока с круглым розовым лицом. Она преподавала математику и, в отличие от остальных, не жила в приюте.Самому младшему воспитаннику было всего четыре года. Его звали Анджей, но все называли Клюшкой - после того, как он однажды случайно ударил директрису по лбу и лишил её очков.Приют «Тихий лес» насчитывал всего несколько десятков детей разного возраста. Когда-то их было вдвое, если не втрое больше. Но с каждым годом число уменьшалось. Те, кому исполнялось восемнадцать, покидали приют, дом детства, исчезая в мире взрослых проблем.

В тот день все окна приюта были распахнуты настежь. На лужайке дети шумно играли, наслаждаясь последним тёплым днём - как наградой после изнурительных утренних уроков. Осень уже дышала в затылок.Последние восемнадцатилетки покинули приют в прошлом году. Хотя одна из них, Августина, осталась - теперь она нянька для самых младших. А Даниса получила повышение и стала преподавать астрономию и природоведение.Всего в приюте работало десять взрослых. Кроме тех, кто сидел в беседке, был ещё учитель химии и биологии - Анислав Зелинский. Молодой мужчина лет тридцати, с вьющимися светлыми волосами. Как и Валентина, он не жил в приюте. Все девчонки от одиннадцати сохли по нему. (Да и Августина тоже.)Ещё была Зофия Ожешко - учительница арифметики и обществоведения. Жесткая, худая, коренастая, зато в отличной спортивной форме, несмотря на пятьдесят лет. Её сыну было тридцать, и он работал лётчиком.

В приюте трудился и дядя Вася - официально Валислав Щенкевич. Он был сторожем, учителем физкультуры, труда для мальчиков, плотником, электриком - одним словом, человек-оркестр. А уроки труда для девочек вела Даниса.На кухне царствовала Владислава Судовская - пожилая женщина, похожая на пирожок: круглая, румяная и пахнущая сдобой. Уборкой в приюте занимались она же, Августина и Даниса. Старшие дети тоже следили за чистотой своих комнат - кому охота слушать Зофию на повышенных тонах?Сам приют был трёхэтажным зданием из красного кирпича. В левом крыле располагались жилые комнаты детей, в правом - классы.Кроме четырёхлетнего Клюшки в приюте жило ещё девятнадцать детей. Конечно, каждый день случались ссоры, обиды, передел игрушек и громкие споры. Но в целом «Тихий лес» оставался тихим - настоящим пристанищем в глуши Кабацкого леса, полностью оправдывая своё имя.

Люций был высоким, крепким юношей с загорелой кожей и всклокоченными рыжими волосами. Парень он был не слишком дружелюбный - и если уж открывал рот, то чаще всего, чтобы сказать что-нибудь неприятное. В «Тихом лесе» ему нравились две девчонки: Аниела - у неё были шикарные голубые волосы, и Севиль - у той золотистые, как летнее солнце. Он пока не мог определиться, кто из них ему нравится больше, поэтому ухаживал за обеими. Ну, чтобы наверняка.Мимо вихрем пронеслась мелюзга - Клюшка с Аназькой, - едва не сбив Люция с ног. Он мрачно зыркнул им вслед. А не догнать их и выдать каждому по звонкой затрещине?.. Но тут взгляд его зацепился за близнецов.Севиль сегодня выглядела особенно хорошо - короткая джинсовая юбка, белая футболка. Нет, всё-таки она красивее. Решено: он выбирает её.Близнецы сидели у небольшого озера и бросали камешки в воду. Люций подкрался бесшумно, как хищник и резко отвесил звонкую затрещину Эмилю. Тот от неожиданности подпрыгнул.

- Ты что, совсем?! - взвыл парень, краснея как варёный рак.Люций невозмутимо посмотрел на него сверху вниз.

- Сдрысни в куст, Спица, - бросил он, лениво указав на ближайший куст.Эмиль скрестил руки на груди и приподнял светлые брови.

- Это почему же? - осведомился он с деланным интересом.

Юнг уже собирался сказать, чтобы Эмиль растворился - желательно тихо и навсегда, чтобы он мог поболтать с его сестричкой. Но тут взгляд зацепился за Мальвину. Яркое голубое платье собственного дизайна, локоны того же оттенка, скрученные в кольца - Аниела сидела как с обложки журнала. Всё. Про Севиль он мгновенно забыл.В прошлом году Аниела втихаря купила в городе краску и выкрасила волосы в небесно-голубой. Учителя тогда чуть в обморок не попадали. С тех пор корни отросли, и теперь она была Мальвина только наполовину. Но выглядела всё так же ярко.Нет, всё-таки Аниела красивее. Окончательно. Решено.Не сказав ни слова, Юнг развернулся и зашагал к ней. Аниела тем временем устроилась на другом конце озера с подружками - Иреной и Заремой.

- Что это было? - удивлённо спросила Севиль, глядя вслед Юнгу.Эмиль пригладил свои светлые патлы, сел обратно на траву.

- Не знаю, - буркнул он. - Но его точно надо проучить. Разошёлся тут...

Севиль хихикнула, потянулась и зевнула. Подобрала камешек потяжелее и швырнула его в озеро. Вода лениво вскипела кругами.

Эмиль и Севиль были очень похожи. Оба - златовласые, лохматые, стройные, с тёмно-карими глазами и загорелой кожей. У обоих - курносые носы, пухлая верхняя губа (виноваты два передних зуба, чуть крупнее нормы), круглые розоватые щёки с ямочками, словно они всегда стояли под морозом.Севиль в свои пятнадцать уже вытянулась до метра шестидесяти, а Эмиль был на добрых пятнадцать сантиметров выше. Она играла на кяманче - азербайджанском струнном инструменте, а он - на пианино. И в дуэте звучали они удивительно гармонично. Близнецы часто устраивали маленькие концерты для жителей приюта, и все замирали, слушая, как их музыка переплетается, будто они разговаривают на каком-то своём, только им понятном языке.

Между ними было нечто большее, чем просто родство. Они чувствовали друг друга. Иногда - до боли. Если одному было плохо, второй замирал, не зная почему, но точно ощущая, что что-то не так.

Но на этом сходства заканчивались.

Эмиль был замкнутым. Умный, наблюдательный, он предпочитал тишину. Мог часами молча смотреть на людей, отмечая малейшие движения лица, едва заметные жесты, микромимику. Из таких деталей он собирал целостный портрет - и редко ошибался. Он знал, кто есть кто. И любил только одного человека - Севиль. Для него в мире существовала только она. О родителях он не думал. Старался не думать. Они их бросили. Бросили её. Можно ли это простить? Почему? Где они теперь? Ответов не было. Только молчаливое злое недоумение, вбитое под рёбра.

Севиль была противоположностью. Девочка-солнце. Душа любой компании. Смеялась, улыбалась, радовалась пустякам и не позволяла другим видеть свою боль. Даже если ей было плохо - она просто улыбалась в ответ. Упрямая, как маленький козёл, верила в лучшее - потому что брат говорил, что всё будет хорошо. А если он говорил - значит, будет.

И самое главное - Севиль всё ещё была ребёнком. Её воспитывал Эмиль. Он заменил ей и мать, и отца. И сделал её большой, избалованной девочкой, далёкой от суровых взрослых проблем. Для кого-то он был мрачным, даже холодным - но не для неё. Для Севиль он был всем.

Севиль любила мечтать. Особенно перед сном.Чаще всего она представляла себе дом - маленький, совсем скромный, но самый уютный в мире. А уютным он был бы потому, что в нём были бы мама и папа. Ей и одной комнаты с братом хватит, если рядом семья. Она представляла, как они будут наряжать ёлку возле камина на Новый год. Мама готовит праздничный ужин, папа - разгребает снег у крыльца. А потом - они всей семьёй садятся за стол, едят мамины пироги, плов и какие-нибудь странные, но вкусные салаты, и смеются, делясь историями прошедшего дня. Вечером она с Эмилем уходит спать, а мама целует их на ночь.Каждую ночь, укрываясь одеялом, Севиль шептала в темноту:- Спокойной ночи.

Тем, кого она никогда не видела. Тем, кто, возможно, даже не помнил о ней.Она думала о родителях почти постоянно. Почти каждую секунду. Но сколько ни старалась, представить их лица не могла. От кого у них с братом золотистые волосы - от мамы или отца? А глаза? Какая у мамы была улыбка? Она не знала. И от этого щемило сильнее.

- Сив, - позвал Эмиль.

- А? - она встряхнула волосами, возвращаясь из мечтаний.

- У меня чувство... что сегодня произойдёт что-то непоправимое.

У Эмиля была странная особенность - предчувствия. Он не знал, откуда они приходят, но ошибался он редко. Почти никогда. Если говорил, что что-то случится - оно случалось. Не потому, что он был каким-то ясновидящим. Просто у него была врождённая, дикая интуиция. И, в отличие от сестры, она у него работала без сбоев. Да и вообще, он был до невозможности наблюдателен и подозрителен. Уж слишком много он видел. И слишком многое понимал раньше других.

- Что, правда? - рассеянно спросила девушка.

- Ага, - кивнул он. - Сегодня постарайся быть рядом со мной, ладно?

- Ладно, - согласилась Севиль. - А как же ночью?

Эмиль задумался. Ночью... Он делил комнату с Шарлем. Нормальный парень, надёжный. Вполне можно доверить.

- Тайком проберись к нам в комнату. Будем спать вместе, как раньше, - наконец выдал он.

- Ладно. Попробую, - выдохнула она.

- Не ладно, - укоризненно покачал головой Эмиль. - Это приказ. У командира приказы не обсуждаются.

Севиль хихикнула и поднялась.- Пошли чего-нибудь перехватим, - предложила она.

- Давай, - согласился брат и тоже встал, потянувшись, разминая спину.

Они направились в столовую. Та примыкала к левому крылу здания, со стороны запада. Просторное, светлое помещение с высокими окнами, залитое мягким солнечным светом. Круглые столики были разбросаны по залу в привычном беспорядке.Севиль устроилась у окна. Эмиль пошёл к кухонной стойке, где баба Валь, как всегда, хлопотала у плит. Сейчас она нарезала морковь - скорее всего, готовила свой фирменный морковный пирог.

- Баба Валь, - позвал он, облокотившись о прилавок, и одарил её обаянием всех времён и народов - ямочки на щеках и невинная улыбка.

Старушка обернулась, прищурившись.

- Баба Валь, - протянул Эмиль с наигранной тоской. - Я на последнем издыхании. Спаси булочкой и каплей чая. Обещаю не просить добавки. Ну, может, один раз.

Кухарка искоса глянула на Эмиля. Тот выглядел самым милым и невинным ребёнком на свете. Умилилась. Сколько раз она себе твердила - не вестись на эти трюки а-ля милая мордашка. Но каждый раз велась.

- Ну, хорошо, - смилостивилась она, вздохнув, и положила в белую тарелку целых четыре булочки: две с маком, две с яблочным джемом.

- И две чашки чая, - напомнил Эмиль, всё тем же вкрадчивым тоном. - Если вам не трудно.

- Что, и для сестрёнки? - усмехнулась баба Валь, наливая чай в пластиковые стаканы.

- Ага, - кивнул он, довольный победой.

Поблагодарив, Эмиль аккуратно поставил всё честно выторгованное добро на поднос и отнёс к столу, где его уже ждала Севиль. Та радостно захлопала в ладоши, предвкушая вкусные, ещё тёплые булочки бабы Вали.

- Две с маком, две с джемом, - сообщил брат, водрузив поднос на стол и усаживаясь напротив. - Те, что с белой стружкой - с джемом.

- Мм... повидло какое?

- Яблочное.

Он сразу же взял булку с маком, откусил приличный кусок и с удовольствием зажевал. Севиль, не долго думая, тоже выбрала маковую. Сначала аккуратно окунула её в чай, потом откусила небольшой кусочек. Не потому что приличия или девичьи манеры - просто рот у неё был меньше, чем у брата. И вообще, все эти «девичьи штучки» её не особенно волновали.

В помещение ввалилось ещё несколько ребят и расселись по соседним столам. Модница Мальвина, Ирена по прозвищу Сирена (за голос, конечно), и развалившийся рядом с ними Люций. Они о чём-то болтали. Юнг что-то бросил девчонкам и встал, направился к бабе Вале - выпросить пару булочек. Но кухарка была непреклонна. Он раздражённо дёрнул плечами, обернулся... и заметил близнецов.На столе стояли две булочки - целёхонькие, засахаренные. Люций направился к ним с ленивой развязной походкой и ехидной ухмылкой.

- Так, Спица, а не лопнешь от такого количества булок? - протянул он.

Эмиль даже не повернул головы:- Нет, - буркнул и запихнул остаток своей булки в рот.

Потянулся за следующей, но Юнг с неожиданной быстротой выхватил тарелку прямо из-под носа.

- Я же сказал: лопнешь, - сказал он с наигранной строгостью, будто учитель.

Эмиль встал.- Верни булки, - тихо сказал он.

Севиль тоже поднялась и поправила кофточку.- Юнг, - спокойно сказала она. - Это вообще-то не твои булочки.

- Милая Сив, фигуру испортишь, если будешь столько лопать. Я же о тебе забочусь, - елейно пропел Люций.

Мальвина с Иреной заинтригованно уставились на них, предвкушая зрелище. Кухарка в это время ушла в кладовку и ничего не слышала.

- Не смей так говорить с моей сестрой! - взорвался Эмиль, лицо вспыхнуло от злости.

Юнг приподнял бровь, разглядывая его с ленивым интересом.- А то что, заноза кое где? Ударишь меня?

Он сделал шаг ближе и прошипел:- Говорят, ночка сегодня будет страшная... как бы сестричку твою кто не похитил. Как ту самую, дражайшую Тиону, - ухмыльнулся.

Эмиль не сдержался - кулак сам собой врезался в лицо Юнга. Он навалился на него и стал лупить, куда попало. Девочки завизжали. Из кладовки, с шумом распахнув дверь, выскочила баба Валь, ахнула и замерла.Юнг пытался отбиться. Он-то думал, легко уложит этого тихоню, но просчитался. Прогневав Миля, он не подумал, что у того случиться прилив сил.В столовую вбежали учителя и дети. Анислав Зелинский, схватил Эмиля за воротник и едва оттащил от противника. Юнга тем временем оттаскивал Радослав Войцеховский.

- Что здесь происходит?! - грозно потребовала ответа Марила Вишневская, директриса.

- Этот псих напал на меня! - заорал Люций, выплёвывая кровь.

- Неправда! - выкрикнул Эмиль, всё ещё дёргаясь в хватке учителя.

Марила окинула взглядом обоих. У Эмиля - лишь ссадина на щеке. У Люция - кровоточащая губа, фингал под глазом и порванная футболка. Визуально - всё очевидно.

- Эмиль, - ровно сказала она. - Домашний арест на выходные. И плюс - неделю будешь помогать сторожу Валиславу с шести до восьми вечера. Без разговоров.

- Но Марила Вишневская!.. - возмутился Эмиль.

- В свою комнату. Немедленно! - отрезала она. Тон был железным.

Эмиль сжал губы и молча вышел.

- А ты, Люций, марш в медпункт, - добавила она уже мягче, но устало.

- Слушаюсь, Марила Вишневская, - надменно отчеканил Юнг, и удалился.

Медпункт располагался на первом этаже, в правом крыле. Там заведовала Августина. Юнгу она нравилась, хоть была и старше на три года.

- Марила Вишневская! - подала голос Севиль, до этого молчавшая. - Это несправедливо!

Директриса как будто поперхнулась воздухом.

- Севиль?! Ты... ты что, перечишь взрослым?- Я не перечу. Я говорю правду, - спокойно ответила девочка и гордо подняла голову. Глаза её смотрели прямо в глаза пожилой женщины.

- Ох! - только и выдохнула Марила. - Вы с братом - одна головная боль! В каждой заварушке вы!

- Не нравится - не держите нас в приюте, - огрызнулась Севиль.

Да, она снова сказала лишнее. Но по-другому не умела. Не любила она врать. Брат учил её, что надо говорить только правду, и только то, что ты думаешь на самом деле. А не то, что от тебя хотят услышать другие. Она злилась. Детям, между прочим, тоже свойственно злиться. Особенно, когда на них вешают чужую вину. Несправедливость она ненавидела с самого детства. А сейчас ею просто разило.

- Так, юная леди! В комнату! Немедленно! - вспыхнула Марила. - Под домашний арест!

Севиль молча развернулась и вышла, с высоко поднятой головой. В её осанке не было ни извинения, ни раскаяния, словно не она, а они были виновны.Её характер редко вызывал симпатию. Особенно у других девчонок. Теперь они смотрели ей в спину и злорадно ухмылялись.Девушка потопала в свою комнату на третьем этаже левого крыла.

Комната была под номером двадцать пять. В двадцать шестом - комната Эмиля с Шарлем. Она с силой захлопнула дверь. Комнаты в приюте мало чем отличались друг от друга: маленькие, простецкие, с одним окном, занавесками в цветочек и обоями в серо-голубых тонах. Две кровати - у противоположных стен, рядом тумбочка. Один шкаф с двумя половинками. Каждый ребёнок приюта украшал свою половину так, чтобы было понятно - вот это его пространство.Севиль прошлёпала босыми ногами до кровати - сандалии она аккуратно оставила у порога. Постельное белье пестрело рисунками клубник, и девушка развалилась на ней, уставшая и раздражённая. Кровать стояла у левой стены комнаты. Свою половинку Севиль украсила вазочкой, которую однажды откопала на чердаке - туда, между прочим, ходить было строго запрещено. Наполнила её водой и поставила туда собранные в саду розы всех оттенков красного. На стене, над изголовьем её постели, среди множества масок, висел на гвозде футляр. Она взяла его, уселась обратно, скрестив ноги, и вытащила из него музыкальный инструмент под интересным названием кяманча. Подперла его к левой ноге, взяла смычок в правую руку, слегка прижала к струнам.

Чтобы научиться играть на кяманче, Севиль пришлось потрудиться не один год. Когда в пять лет их с братом спросили, на чём бы они хотели играть, Эмиль ответил: на пианино. Он видел, как на этом инструменте играли на концерте, который показывали по чёрно-белому телевизору. Маленькая Севиль тогда ничего не ответила. Сказала лишь, что хочет подумать. В кабинете директрисы стоял допотопный компьютер, и она попросила разрешения найти инструмент, который будет ей по душе. Помогала ей вводить слова одна из старших девочек приюта.Только потом, спустя шесть лет, в приюте откроют полноценный компьютерный класс. Его организует Анислав Зелинский. Кабинет будет располагаться на третьем этаже правого крыла.

Так вот, Севиль тогда уже знала, что они с братом родом из далёкой восточной страны, где когда-то, может быть, жили их родители. Она досконально изучила всё, что могла найти о той культуре через старенький компьютер в кабинете директрисы. В разделе, посвящённом музыкальным инструментам, её внимание привлёк необычный струнный инструмент - кяманча. Он показался ей волшебным, почти сказочным, и она сразу заявила, что хочет научиться играть именно на нём.

- Не побоюсь этого слова, даже во всей Варшаве, а может быть и в Польше, - тогда ответила Марила Вишневская, - учителя по этому инструменту ты не найдёшь.

Но маленькая девочка так разревелась, так билась в истерике, что вскоре инструмент заказали из-за границы. И через неделю с половиной вручили ей кяманчу с холодным «ну, учись сама». Севиль так и сделала. Немало дней и ночей она провела перед экраном, изучая уроки, повторяя движения, слушая звучание. Потратила на это восемь лет. Теперь она играла на кяманче так, что заслушивались даже стены.Она провела смычком по струнам и решила сыграть английскую мелодию на восточном инструменте - «Лунную сонату» Бетховена.

***Эмиль лежал в своей комнате, погружённый в мрачные раздумья. Он вспоминал Тиону. Тиона была его лучшей подругой, если не считать Севиль. Она появилась в приюте, когда ему было три года. Двухлетняя, испуганная, беззащитная - с тех пор они всегда держались втроём.

С возрастом всё изменилось. После десяти Эмиль начал искать уединения с Тионой: хотелось болтать с ней о всяком, сидеть рядом, может быть, даже держаться за руки - если повезёт.Тиона заметно отличалась от близнецов. Хрупкая брюнетка с голубыми глазами, слишком большими для её маленького овального лица, - она выглядела мягче и спокойнее. Тогда как у Эмиля и Севиль лица были треугольные, с острыми подбородками и более выразительными чертами.

Эмиль вздохнул, провёл рукой по лицу и уставился в потолок. Мысли его уводили всё дальше - туда, где сон и реальность сплетались в одно целое.

С детства ему снились странные сны о каком-то мире снов - Мистериуме. До двенадцати лет почти каждую ночь повторялась одна и та же картина: мать и отец исчезали один за другим за дверью непонятного цвета. Он шёл за ними, но никогда не мог найти.

Когда-то он верил, что этот мир существует. Что за той непонятной дверью действительно можно найти родителей. Он был уверен: мама с папой не умерли, не бросили - просто исчезли, и их можно вернуть. Только Севиль и Тиона знали об этих снах и верили каждому его слову.Особенно Севиль. Она не просто верила - она строила планы. Говорила, что они найдут путь, и обязательно приведут родителей обратно. Иногда Эмиль тоже в это верил. Особенно по ночам. Особенно когда было холодно и тихо.Но однажды, в один промозглый, мокрый осенний день, Тиона исчезла. Просто... исчезла.

Это случилось почти два года назад. Вечером они втроём играли в шарады, смеялись до икоты. А потом - как всегда - разошлись по комнатам. Севиль и Тина жили вместе. Комнаты были соседними. Ночью всё выглядело спокойно, до тех пор, пока не раздался крик. Севиль разбудила всех: Тионы не было.

- Я точно помню, она спала рядом, - шептала девочка, дрожа от страха. - Я только на бок повернулась... всего на несколько минут...

Ни шороха, ни скрипа. А в этом приюте это было почти невозможно. Скрипели тут и двери, и половицы, и даже воздух, казалось, стонал под шагами. Если кто-то выходил ночью - это слышали даже те, кто спал на первом этаже.Обыскали весь дом. Утром приехала полиция, прочесала лес, прошлась по окраинам, заглянула даже в озеро - вдруг утонула? Но - ничего. Ни следа, ни улики, ни тела. Тина исчезла, как будто её и не было.Три месяца спустя полиция сдалась. Официально - пропавшая без вести. Для отчёта - ещё одна потерянная девочка.

Но Эмиль не сдался.

Он искал её год. По ночам, тайком, он сбегал в лес. Пробирался к окраинам, к соседним кварталам, уходил на мили от приюта.Один раз его поймали. Привели к директрисе, промокшего и уставшего до костей.

- Я искал Тиону, - сказал он тогда. - Вы сдались. А я - нет.

С тех пор к нему никто больше с этим не лез.Но настало время - и Эмиль сдался. Подруга детства, его первая, почти невинная любовь, пропала навсегда. Никто не знал, куда она делась. Никто и не узнает. После её исчезновения он перестал верить в чудеса. Отрезал из сердца всё, что было волшебным, и наивным. Убил в себе веру в сны. В мир Мистериума. И заставил забыть сестру. Почти заставил. Окончательно убить её веру он не смог. Он лишил её иллюзии, но не выжег надежду. Внутри Севиль всё ещё теплилось то самое «а вдруг» - хрупкое и живое.

Эмиль вздохнул и закрыл глаза. Пальцы начали ритмично постукивать по ноге - он наигрывал «Лунную сонату» на невидимых клавишах. Ту самую, которую прямо сейчас играла его сестра. Она не знала, что он хочет её услышать. Просто чувствовала. Они всегда чувствовали друг друга, даже на расстоянии.Эмиль с детства начинал играть на невидимых клавишах, когда ему было плохо. Пианино стояло на первом этаже, а ночами туда не добраться. Потому - пальцы играли в пустоте. Закрывал глаза, отгораживался от всего, что не музыка. В тот момент существовало только три вещи: пальцы, клавиши, и мелодия.

У них, как у близнецов, было много странных, мелких привычек.Севиль, например, всегда макала булочку, печенье или даже кусочек торта в чай или сок и только потом ела. При этом непременно пачкалась: крошки, капли, пятна. Ей твердили:- Ты же девочка, веди себя аккуратнее.

А она только отмахивалась и продолжала делать, как хотела. А именно - макать печенье в чай.Севиль обожала клубнику - могла есть её килограммами и не насытиться. Прежде чем съесть любой фрукт или овощ, обязательно нюхала его. Она коллекционировала маски. Тратила на них все карманные деньги, мастерила их сама, и разгуливала в них по приюту, будто героиня своего собственного спектакля.

У Эмиля же были свои причуды.

Когда Эмиль играл на пианино, то закрывал глаза, и всё вокруг для него пропадало, меркло перед музыкой. Существовали лишь его пальцы, клавиши, да мелодия которую он создавал. Он предпочитал носить только клетчатые рубашки и кофты. Когда задумчиво размышлял - морщил нос. Когда концентрировался - высовывал кончик языка. Севиль делала то же самое, хотя котигорически отказывалась принять правду.Он привык, когда не верил собеседнику, склонять голову на бок. А он, часто не верил собеседнику, ведь ему было легко распознать ложь или правду. Он любил выходить зимой на улицу и ловить языком снежинки. (это любила делать и Севиль)

И у него тоже было хобби: он обожал шляпы. Если Севиль тратилась на маски, то он тратился на шляпы. У него их собралось штук двадцать. Труд последних шести лет. Некоторые он находил на свалках, некоторые купил. Один ему связала Сив на уроках вышивания. Это было его достижение, которым он гордился - маленький шляпный музей.

Юноша постукивал пальцами по колену, а мысли уносили его совсем в другую сторону. Всё ближе тот день, когда им исполнится восемнадцать. Он увезёт Севиль далеко-далеко и сделает её самым счастливым человеком на свете. Будет много работать, зарабатывать хорошие деньги, чтобы она могла без ограничений покупать маски, клубнику и всё, что только захочет. Её счастье - вот единственное, что имело для него значение.В приюте он всегда старался заменить ей и мать, и отца. Но на самом деле он был всего лишь пятнадцатилетним мальчишкой, старше сестры на пять минут. Но он не представлял своей жизни без неё - кроме Севиль у него не было никого. Если с ней что-то случится... Нет. Даже думать об этом не хотелось. Лучше пусть всё плохое выпадет ему. Она должна быть счастлива. И тогда счастлив будет он.

Погружённый в эти мысли, Эмиль даже не заметил, как стемнело. Лишь подняв глаза на настенные часы над дверью, понял, что уже восемь вечера. В этот же момент на часы взглянула и Севиль - словно кто-то внутри них работал в унисон. Через час в комнату вошёл Шарль. Эмиль сидел с книгой по истории музыки XVII-XVIII веков. Он открывал её всякий раз, когда его наказывали. И, по правде говоря, мог бы уже пересказать всю историю музыки этого периода наизусть - даже не заглядывая в содержимое книги.

- Как Севиль? - спросил юноша, не поднимая взгляда от книги.

Шарль стянул с головы футболку, швырнул её на кровать и плюхнулся на стул. Светловолосый мальчишка-романтик с чуть длинноватым французским носом и россыпью веснушек на щеках. Худой, как жердь. В приют его привели в три года, и с тех пор он успел обзавестись прозвищем Шарль-Марль - или просто Щепка.

- Она, как всегда, после тебя язык не прикусила, - отозвался Щепка.

Эмиль отложил книгу, вздохнул, потер глаза, морща нос:- Ну, Сив... Ну никак не могу втолковать! Тоже наказана?

- Ага, - кивнул Шарль. - Он встал, открыл свою половину шкафа, вытащил чистую одежду и полотенце. - Я в душ, - бросил он и вышел из комнаты.

***Севиль убрала кяманчу в футляр, аккуратно водрузила его на гвоздик между масками. Маски висели на стене плотной пёстрой толпой - другого места для коллекции у неё не было. Душ - вот что ей сейчас было нужно. Наказание - наказанием, но в душ ходить не запрещено. Через пол часа она вернулась в комнату. На своей кровати, скрестив ноги, сидела Зарема - в своей неизменной цветастой пижаме. Зарема обожала всё пёстрое. Бледная кожа, раскосые глаза, длинные прямые чёрные волосы. В руках - тетрадь и ручка. Севиль подозревала, что она то ли калякает что попало, то ли снова сочиняет записки о своей безнадёжной влюблённости в Шарля-Марля.

Севиль молча протёрла мокрые волосы полотенцем, переоделась в свою пижаму: шёлковую майку и короткие шортики с кружевами по краям, сиреневого цвета, с рисунком маленьких клубничек. Забралась под одеяло с головой - осень, по ночам уже зябко. Через четверть часа Зарема отложила тетрадь, выключила свет и юркнула под одеяло, натянув его до самого подбородка. Севиль зевнула и, прежде чем уснуть, шёпотом пожелала спокойной ночи тем, кого никогда не видела - родителям.

Было половина одиннадцатого. Эмиль и Севиль ворочались в своих кроватях ещё почти два часа. Эмиль не мог заснуть, потому что ждал сестру и не мог понять, почему она не приходит и заснул в ожидании. Севиль - потому что упрямо пыталась вспомнить что-то важное, что, казалось, ускользнуло из памяти. Но так и не вспомнив - заснула.

Три часа ночи. Севиль резко распахнула глаза. Вспомнила. Она же обещала Эмилю, что придёт! Он, наверное, извёлся. Стараясь не шуметь, девушка медленно приподнялась - кровать, конечно, предательски заскрипела. На цыпочках пробралась к двери, на ходу чуть не зацепив тумбочку, надела шлёпанцы. К счастью, Зарема спала как убитая. Севиль осторожно распахнула дверь. Должна была раздаться привычная какофония скрипа - но ничего. Ни малейшего звука. Будто дверь вовсе не открывалась. Это было странно. Но Сив не обратила на это особого внимания.

Тихо, шаг за шагом, она добралась до соседней комнаты - двадцать шестой. Уже занесла руку, чтобы взяться за ручку... но вдруг замерла. Её слух уловил странный звук. Она прислушалась. То ли пение, то ли завывание, странно протяжное и... манящее. Словно кто-то одновременно и звал, и убаюкивал.Кто там мог быть в такую пору? Любопытство вспыхнуло моментально.Она снова огляделась, метнулась к лестнице, проскользнула вниз. Сначала на второй этаж, затем - на первый. В коридоре царил полумрак, лишь серебро луны пробивалось сквозь окна. И всё же - она шла, будто скользила по воздуху: ни одна доска, ни одна ступенька не выдала её шагов. Это было невозможно. В любое другое время она бы испугалась такой странной тишины - но сейчас разум был занят другим.

Шум исходил от озера. А озеро находилось на заднем дворе. Севиль обогнула здание, подошла к озеру. И замерла.

Этот загадочный звук звал и увлекал её всё сильнее.Севиль, с ловкостью опытного вора, отперла замок парадной двери и вышла в прохладную осеннюю ночь. Глубоко вдохнула - холодный воздух щекотал в носу, заставляя поёжиться. Надо было взять что-нибудь потеплее. Но возвращаться уже не хотелось - вдруг кто заметит? Воздух был сырой, холодный, липкий. По коже пробежал морозный озноб. Луна светила как-то особенно ярко - словно хотела видеть всё происходящее.На мгновение ей показалось, что во дворе что-то мелькнуло. Тень? Или просто игра света?Шум исходил от озера. Того самого озера на заднем дворе. Она обогнула здание, сделала несколько шагов по влажной траве - и застыла.

Прямо на глади воды, у самого берега, лежала дверь. Нет - не просто дверь. Она казалась тёмной, но не чёрной. Цвет её ускользал от попыток описания. Будто разум человека попросту не умел видеть таких оттенков. Сив даже шепнула себе под нос:- Это не для моих мозгов.

Она осторожно подошла ближе. Кто её сюда притащил? Дядя Вась, что ли? Но зачем? Дверь лежала как мостик между берегом и зеркальной водой. Шум исходил из-под неё - тот самый, завораживающий, словно бескрайний ветер пел свою вечную песню о пустоте.

И тут - глухой удар.

По ту сторону двери что-то с силой стукнуло. Севиль отпрянула, сердце ухнуло в пятки. Пальцы сжались в кулаки. Дверь заскрипела, медленно открываясь внутрь чёрного проёма. Тонкий, липкий скрип эхом разнёсся по воде. Девушка снова осторожно подошла, ожидая увидеть за дверным проёмом мутную воду.Но она сильно ошибалась.

Внутри не было ни воды, ни привычной темноты. Там клубилось... что-то.Ничто.И Всё.

Не пустота, но и не бескрайняя тьма. Это было нечто невозможное для человеческого понимания. Словно само пространство здесь переставало быть пространством, превращаясь в бесформенную смесь из отсутствия и переполненности одновременно.

Ничто и Всё - в одном флаконе.

Севиль вытянулась вперёд, пытаясь рассмотреть это безумие. И тогда из проёма донёсся новый глухой удар. Девушка вздрогнула, оступилась, и, не успев даже вскрикнуть, полетела головой вперёд - в Ничто и во Всё.