Пролог

***Человек не может просто взять и измениться. Отказаться от устоев, которые годами росли, развивались, распространялись в нём, опутывая каждый уголок сознания. Человек никогда не меняется полностью. Какая-то часть остаётся неизменной. Как осколок прошлого, частичка настоящего его — та, что не стирается и за сотни веков.Но иногда… иногда случаются такие невероятные моменты, которые способны перевернуть жизнь с ног на голову. Разорвать привычное в клочья и изменить человека до неузнаваемости — даже для самого себя.Чудо ли это или проклятие?Но есть то, что изменить невозможно.

***Дождливый осенний вечер. Туман застилал темные переулки. Весь день не переставал лить дождь. Златовласая, миловидная женщина, лет двадцати пяти, закутавшись в махровую шаль и прижимая к груди двух младенцев, торопливо шагала по улочкам, то и дело наступая на лужи. Она прошла мимо ярких неоновых вывесок модных бутиков, перешла дорогу, почти бегом преодолела нежилую часть улицы и оказалась перед железными воротами. Над ними висела чуть косая вывеска с пожелтевшими от дождя и времени словами: Приют для детей «Тихий Лес». Странное название, подумала женщина, но выбора не было. Она заметила коробку, лежащую под кустами в нескольких шагах от себя. Та оказалась сухой – дождь не успел ее намочить. Завернув детей в шаль, она положила их в коробку, открыла со скрипом железную калитку и вступила на землю приюта. Торопливо миновала тротуар, выложенный потрескавшимися плитами, дошла до трёхэтажного дома из красного кирпича. Постучала в дверь. Взглянула в последний раз на своих спящих малышей. В глазах её читалась грусть и безысходность. Услышав шаги по ту сторону двери, торопливо удалилась из жизни собственных детей.

Дверь медленно отворилась. На пороге стаяла Марила Вишневская — пожилая женщина лет пятидесяти. Волосы, собранные в небрежный пучок, уже тронула седина. Строгая чёрная юбка-карандаш, белая рубашка с кружевным воротничком, и цветастая шаль, второпях накинутая на плечи. Женщина огляделась. Ничего не заметив, хотела было закрыть за собой дверь, но её внимание привлёк шум, доносящийся снизу. Марила склонила голову, протёрла толстые линзы круглых очков. На крыльце стояла картонная коробка. Внутри – двое белобрысых младенцев. Девочка спала, посасывая пальчик, а мальчик беспокойно барахтался в огромном бежевом шале. Младенцам-близнецам было не больше двух месяцев.

— О! — только и выдохнула женщина и осторожно подняла коробку.

Вошла в дом и, не мешкая, направилась через коридор в главный зал. За большим деревянным столом сидели преподаватели, живущие в приюте. Они пили чай, негромко беседовали, наслаждаясь короткой передышкой во время тихого часа.

— Смотрите, что я нашла, — Марила Вишневская поставила на стол картонную коробку и выпрямилась, поправляя очки на переносице.

Разговоры стихли. Первой поднялась молодая учительница географии — высокая, с длинными тёмными волосами, веснушками на щеках и тёмным родимым пятном на подбородке. Она подошла, каблуки чётко отстукивали шаги, заглянула в коробку и ахнула.

— Близнецы!

Марила только кивнула, нервно поигрывая уголком своей цветастой шали.

— Кто-то оставил их, я не увидела кто.

К ним приблизился мужчина средних лет в строгом сером костюме. В его волосах пробивалась седина, на носу выделялась крупная бородавка, но в целом он выглядел презентабельно.

— Может, есть записка? — нахмурился он.

Склонившись над коробкой, мужчина начал осторожно рыться среди сложенной шали. Через пару секунд вытащил маленький квадратный клочок бумаги. Развернул, пробежался глазами по тексту и медленно зачитал вслух:«Оставляю их на ваше попечение. Мальчика зовут Эмиль, девочку – Севиль. Им по два месяца. День рождение: 18.09. Пожалуйста, не разлучайте их, даже на долю секунды. Они этого не любят, особенно Эмиль».В самом углу стояла подпись: З. Эфендиева.

За столом повисла тишина.

— Значит, Эмиль и Севиль, — тихо повторила Евангелина, учительница географии.

Марила сняла очки, протёрла их краем кофточки, снова надела.

— Что ж, теперь у нас пополнение, — произнесла она, в голосе прозвучала усталость. — Даниса, отведи малышей в комнату номер два. А я запишу их имена и данные.

Из-за стола поднялась юная девушка, только-только поступившая в приют няней для самых младших. Она молча кивнула, бережно взяла коробку и вышла из зала. Тёмные коридоры тянулись лабиринтом. Сквозь старые оконные рамы пробивался бледный свет. Вдалеке тикали настенные часы. Даниса шагала быстро, но осторожно, прислушиваясь к дыханию малышей.В комнате под номером два было тихо — младенцы мирно посапывали в своих кроватках. Девушка приметила две пустые, аккуратно уложила близнецов, каждого отдельно. Сменив им одежду, нарядила в одинаковые ярко-жёлтые ползунки. Теперь их было не различить, только Эмиль сжимал кулачки во сне, а Севиль лениво сосала пальчик. Она на секунду задержала взгляд на них. Близнецы спали крепко, не подозревая, что их жизнь изменилась навсегда.

Десять лет спустя

— Сив, — позвал сестру Эмиль, его голос был тихим, но настойчивым, как всегда, когда он хотел сказать что-то важное.

Он называл её так с восьми лет, после того как прочитал книжку с красочными иллюстрациями о скандинавских богах. Так звали жену Тора. Он даже уверял её, что у неё такие же волосы, как у той богини.

— У Сиф тоже были длинные золотистые волосы, — повторял он, когда она просила не называть её так. – Как у тебя.

Они оба лежали в одной кровати, в комнате на втором этаже, в ярко-красочных пижамах. Окно было открыто, и из него тянуло тёплым, чуть затхлым воздухом — запахом ночи, которая, казалось, никогда не заканчивается. Жаркий июньский день тянулся как вечность.

— Да? — сонно откликнулась Севиль, потягиваясь.

— Осталось совсем немного, — сказал Эмиль, не отрывая взгляда от окна. Он знал, что это почти не имеет смысла, но в его голове всё время крутилось, как заезженная пленка: скоро всё будет по-другому.

— Чего немного? — спросила она, не понимая.

— Скоро мы уйдём отсюда, — прошептал он с каким-то странным, почти таинственным тоном, как ему казалось, придавая важности своим словам.

— Да… через… мм… восемь лет, вот, — тихо посчитала Сив по пальцам.

— Я обещаю тебе, что однажды ты увидишь то, чего никто не видела, — Эмиль говорил тихо, как бы убаюкивая себя и её одновременно. — Я покажу тебе безумие. Я покажу тебе Мистериум.

— Мистериум? — переспросила Севиль, морщась. — Нет такого места и вообще, такого слова тоже нет.

— А вот и есть, — упрямо молвил мальчик. — Я видел его в своих снах.

— Это же сны. Они — не правда, — заметила Сив, переворачиваясь на бок, чтобы взглянуть на брата. Дети в их возрасте часто не верят в странные вещи, даже если эти вещи рассказываются ими же.

— А сны создаются из того, что мы видим за день, —  произнёс Эмиль тоном настоящего эксперта по психологии. (Такого учителя у них в приюте не было и в помине.)

Сив тихо рассмеялась и осмотрела комнату, удостоверившись, что остальные дети крепко спят и её смех никого не разбудил.

— Правда покажешь? —  спросила она, не скрывая интереса.

—  Правда, правда, — серьёзно проговорил Эмиль. Он наклонился ближе, как будто боялся, что их кто-то услышит. — Мы увидим безумие, и сами станем безумием. А потом… потом мы будем счастливы. Счастливее всех на свете.