4. Миранис. Скорбь - 1

Хрустнули кости и очередная тварь упала на мостовую, засучила огромными лапами. Арман перехватил клинок поудобнее и огляделся. Его отряд неплохо справлялся и без него: один из дозорных добивал истекающего кровью монстра, второй помогал выбраться из закоулка какому-то ребенку. Высший маг, Арман забыл как его зовут, плавно слетел с крыши и тихо сказал:

— Мы нашли портал. Но, сказать по правде, не успели его закрыть — он захлопнулся раньше, сам. Дивно, ведь все остальные нам приходилось закрывать вручную. Может, маг просто выдохся...

— Или же порталы ему больше не нужны, — похолодел Арман. — Перенеси меня в замок, сейчас же!

— Не могу. Мы перекрыли все магические каналы в столице, чтобы сложнее было сюда открыть портал, пока откроем хоть один из них...

— Понял! — прервал его Арман, свистом призывая Искру. Конь явился сразу. Довольный, разгоряченный дракой, в крови по самые уши. Небось не один монстр сдох под его копытами.

Арман вздохнул едва слышно, спрятал меч в ножны и вскочил на коня, крикнув одному из своих дозорных:

— Закончи тут. Если нахлынет еще волна, я буду в замке.

Только Арман уже откуда-то знал, что волны не будет... Плохо... очень плохо.

***

Первым пришел запах, горьковатый и смутно знакомый, позднее навалились усталость и головная боль, а вместе с ними странный, до дрожи, холод.

Он опять заснул на полу? И явно не в замке, там никогда так не воняет и так холодно не бывает. И разгромы там убираются мгновенно, а тут стоило только пошевелиться, как ладонь укололо, а под рукой что-то противно хрустнуло.

«Да, знатно я вчера погулял. Ничего не помню, и удрать сумел: телохранители и хариб так и не нашли. Меньше ругать будут... Только голова болит, невыносимо... и холодно же тут как-то...»

Давненько он не убегал вот так, запросто, из замка, давненько не надирался так, чтобы ничего не помнить. Ровно с тех пор, как в его жизни появился Рэми.

Мысль о Рэми живо отрезвила, сразу же стошнило. Как пил, Миранис не помнил, а вот почему пил, так понял сразу. Из-за этого паршивца, Рэми, нет, из-за того, что сам вытворял с телохранителем. Дайте боги, чтобы тот вчера под руку не попался... Потому что по пьяни Миранис мог бы и не сдержаться...

Боги, он и трезвый не сдерживался.

Нет, не на ту вазу Рэми похож, на ту проклятую фарфоровую куклу...

***

Кукла та стояла на каминной полке в покоях матери. Тонкий, красивый стан, белоснежные одежды, выразительный, казавшийся живым взгляд огромных глаз. Миранис, сказать по правде, никогда не видел раньше такой красоты, а когда увидел...

В солнечный зимний день принц, которому едва миновало пять лет, все смотрел на эту куклу и не мог понять — почему хрупкое казалось таким сильным? Он попросил было ее снять, но матушка не разрешила. Объяснила, что привезла куклу со своей родины, что это подарок дедушки, тонкой работы... и что кукла та ей очень дорога, хрупкая, и совсем нельзя ее разбить.

Миранис тоже не хотел ничего разбить, но кукла манила и манила, будто живая. И темный, всепонимающий взгляд ее впился в память мертвой хваткой, и не отпускал, куда бы Миранис не пошел.

И когда матушка на миг вышла, он с трудом подвинул к камину стул с резной спинкой. Тяжелый... Миранис забрался на стул и потянулся к заветной фигурке. Просто хотел потрогать, убедиться, что она настоящая, рассмотреть поближе мягкие, осторожные линии, а потом поставить на место, пока пропажи не заметили.

Но прикоснуться к кукле так просто не получилось: пальцы не доставали до края полки, совсем чуть-чуть, и принц встал на цыпочки на самом краешке стула, потянулся к кукле, но все равно смог дотронуться лишь до длинного плаща и подивился мягкости незнакомой, тонкой ткани.

Скрипнула за спиной дверь. Миранис встрепенулся, хотел объяснить, что все не так, что он не хотел, когда нога его соскользнула, и Миранис полетел... Прямо на металлические листья каминной решетки, в объятья ревущего пламени.

Долететь не успел: подхватили уверенные сильные руки, и Миранис оказался прижатым к белоснежному плащу с серебристой вышивкой, от которого едва уловимо пахло жасмином. Алан... телохранитель матери. Всегда спокойный, всегда вежливый, всегда аккуратный.

— Мой... сын? — выдохнула матушка.

Миранис зарылся лицом в белый плащ, дрожа от страха. Отец будет ругать. Отец говорил, что он мужчина, наследник, что ему нельзя бояться... Но Миранис боялся. Голоса матери, что казался каким-то чужим, как и всегда, когда она волновалась. Напряженного телохранителя. Такой густой, такой незнакомой тишины...

Потом матушка что-то опять сказала, но Миранис не понял что: она вновь в волнении перешла на родной ларийский.

— С наследником все хорошо, — спокойно ответил Алан на кассийском, и выпустил Мираниса из своих объятий. — Только вот кукла... увы...

Миранис лишь сейчас заметил на ковре белоснежные осколки в белом ворохе ткани и только тогда понял, что натворил:

— Я только хотел... посмотреть, — прошептал он.

Куклы было жаль до слез. А еще больше было жаль матушки... она ведь говорила, что кукла ей дорога, а Миранис...

— На что посмотреть, мой принц? — Алан опустился перед Миранисом на корточки, заглянул в глаза, тепло так, ласково.

— Почему? — осмелился спросить Миранис. — Почему он сильный... и слабый. Не как ты?

— Мой милый мальчик, — улыбнулся Алан, взъерошив ладонью волосы наследника. — Не всегда герой тот, кто с виду грозный. Эта кукла изображала виссавийца... человека, который побеждает не физической силой, а магическим даром.

— Разве такой может победить?

— Победить может любой, — усмехнулся Алан. — Аким был даже меня сильнее. Это высший маг, как и ты, мой принц... Мне таким никогда не стать.

— Ты сильный, — улыбнулся тогда Миранис. — Очень сильный... А почему у него одежды белые? Как у тебя. Виссавийцы всегда ведь в зеленом?

— Потому что это виссавийский вождь, Миранис, столь же сильный, как и твой отец. И ты когда-нибудь таким станешь. А теперь идем, мой принц. И забудь о той кукле, незачем плакать по тому, что уже не вернешь. Мы все живы, а остальное неважно.

***

И все же пьянка мозги прочистила знатно и все расставила по своим местам. Миранис едва слышно вздохнул, выныривая из сладких детских воспоминаний. Матушки уже давно нет, нет и ее телохранителей. И теперь сын Алана стал для Мираниса такой же загадкой, как и та фарфоровая кукла... столь же сильный и хрупкий. Друг, побратим, но и, увы, камень на шее.

Действенный способ держать несговорчивых виссавийцев на коротком поводке: с тех пор, как Рэми сделался телохранителем Мираниса, Виссавии пришлось стать союзницей Кассии... приказ самой богини, который мало кто из виссавийцев понимал, но подчинялись все беспрекословно.

Почти никто из жителей соседней Виссавии не знал, что Рэми, племянник бездетного вождя, его наследник, жив. Никто даже не догадывался, и такую слепоту Рэми обеспечивал магический полог... дорогая вещица, за которую многие отдали бы состояние. Нечто, делающее его владельца невидимым... Нечто, доставшееся Рэми как трофей от их сильнейшего врага, Алкадия.

Если Рэми вздумает когда-нибудь спрятаться от своего принца, то, наверное..., но он не вздумает. Узы богов не позволят.

И пока он телохранитель Мираниса, это дорогой гость, находящийся под тайной охраной, и оберегают этого гостя, увы, не менее тщательно, чем принца. Что раздражало еще больше. Как и повальная уверенность, что и Миранис будет оберегать собственного «телохранителя».

Боги... да ведь хотел же его оберегать, всегда хотел. Еще когда встретил его простым рожанином, еще когда понял, что тот носит знак проклятого телохранителя, да и когда узнал, что это брат Армана... лучшего друга и верного соратника. Так что же, ради богов, изменилось?

При дворе его больше любят? Так глупости же. То, что Рэми, высший маг, созданный исцелять, а не убивать, не подходит для Кассии? Так это сразу было понятно. А для Виссавии? Миранис вздохнул и перевернулся на спину, и опять под ним что-то хрустнуло. Боги, что у него под головой-то? Но открывать глаз не хотелось... да и куда спешить?

Что Рэми не будет вечно телохранителем Мираниса, было, наверное, понятно всем, кроме самого Рэми. И придется ему идти под защиту Виссавии, потому что в Кассии ему не выжить...

И все же... что же у него под головой-то? Что-то твердое, прикрытое выпачканной липким тканью. Пахнет... чем-то неуловимо знакомым пахнет. И оборотень внутри притаился, сложил уши и как-то странно порыкивает... Где эти проклятые телохранители, когда они так нужны?

Обычно после попоек Мираниса находили быстро. Еще бы: в распоряжении телохранителей был весь дозор, а в распоряжении дозора — обширная сеть шпионов. От таких даже принцу не спрячешься, как не старайся. И после была несущаяся по улицам столицы карета со знаками повелителя, мятный запах зелий Тисмена, смешанный с пряным ароматом магии, ласковые прикосновения простыней и крепкий, здоровый сон.

Теперь ничего этого не было.

Зато потягивало тяжестью левый бок, страшно болела шея, и то и дело накатывала усталость, сопровождаемая наплывами тошноты.

Когда тошнота стала невыносимой, Миранис, все так же не открывая глаз, поднялся на четвереньки и опорожнил желудок, почувствовав облегчение. И лишь тогда разлепил отекшие веки.

Убедившись, что уже пасмурный, а все же день и он все еще в собственном кабинете, принц сначала удивился, потом разозлился. Разгром был знатный, а замок молчал, будто не спешил ничего убирать. Хороши телохранители — он тут валяется неизвестно сколько, а они ни сном, ни духом?

Последним, что он помнил, было утро, распахнутое окно, запах мокрой после дождя листвы и цветущих лип. Помнил мягкость свежевыпеченного хлеба и дающую силу уверенность: с его отношением к Рэми надо было что-то делать.

Потом? Осторожная поступь хариба, преданный взгляд лежавшего у кровати волкодава и... неожиданно вошедший в покои виссавиец, принесший послание... А дальше — пустота.

— Странно все это, — прошептал принц, потирая виски.

Да и кабинет выглядел странно. Разбросанные вокруг книги, какие-то листы, на которых Миранис с удивлением и с возрастающим гневом разглядел посольские вензеля, запах чего-то знакомого, чего-то, что принц почему-то отказывался узнавать.

«Будьте осторожны, принц, — прочитал он на поднятой с пола странице. — Алкадий вновь вернулся в Кассию, и вы знаете, чем вам это грозит...»

Миранис вздрогнул, до крови прикусив губу. Еще бы не знать. Но слушать, как кто-то из соседней страны поучает его, наследного принца?

— Проклятые выскочки! — прошипел он, комкая лист и швыряя его об стену.

Он ненавидел Виссавию! Ненавидел ее тайны, ненавидел скрывающих лица виссавийцев-целителей. Но больше всего он ненавидел навязанного ему щенка-виссавийца, который вечно мозолил глаза и давил на совесть своей верностью. Боги... опять эта ненависть, опять же?

Да, виссавийцы правы, как и Рэми частенько прав, но кому легче от этой правоты?

— Проклятый Рэми! — прошептал Миранис.

Узы богов тянули принца к мальчишке, как тянули к любому телохранителю. Друзья, соратники, советчики, избранники богов, верные и преданные, они всегда будут рядом... все, кроме Рэми. И это ярило так, что дыхание перехватывало!

Да, именно это и раздражало, что Рэми придется отпустить, а отпускать жеж так не хочется!

Покачнувшись от неожиданно накатившей слабости, Миранис пытался опереться о пол и вздрогнул, когда коснулся чего-то липкого. Неосознанно отшатнувшись, растер между пальцами что-то красное и ошеломленно прошептал:

— Кровь?