3. Рэми. Смерть - 2

— Позволь мне... — прохрипел Рэми, привычно утихомирив поднявшуюся к горлу горечь.

— Позволить что?

— Позвать других телохранителей... позволь... Я слишком слаб. Я не смогу тебя защитить.

— Считаешь, что замке мне что-то угрожает? Дурак ты, Рэми. Если бы мне что-то угрожало, кто бы меня оставил наедине с таким слабаком, как ты... с виссавийцем...

Сказал и вновь углубился в чтение бумаг, казалось, забыв о телохранителе.

Рэми медленно, стараясь не тревожить резкими движениями сломанных ребер, поднялся, привычно застыл у двери. Слабость постепенно отпускала, притупилась боль, но легче совсем не стало. Миранис выжрал почти все его силы. Зачем? Из-за каприза? Желания досадить?

Всего одно слово послу виссавийцев, и все бы, наверное, изменилось, и принца заставили бы отпустить телохранителя. Но пока Рэми не спешил. Пока не хотел... пока еще гордость заставляла оставаться с Миранисом.

Он сам так выбрал. И ему самому отвечать за этот выбор.

— О чем опять мечтаешь, Рэми?

И вновь Мир чем-то рассержен: синие глаза сужены, складка на лбу углубилась, пальцы безжалостно мнут дорогую бумагу. Ждет ответа. Какого ответа, о боги?

Спас едва слышимый стук в дверь. Мир усмехнулся горько и, подойдя к окну, вновь уселся на подоконник.

Несмотря на ноющую, путающую сознание боль в груди, проверить гостя оказалось гораздо легче, чем отвечать принцу. Рэми привычно закрыл глаза, и все вокруг поплыло, а воздух стал густым, как топленное масло. На миг телохранитель задохнулся от боли, когда показалось дно у моря внутри. Проклятый Мир!

Темнеет вокруг, жжет родовые знаки на запястьях. Исчезает замок, стены, двери. Остаются только двое: Рэми и неведомый гость за прозрачной для магического зрения дверью. Да и не гость вовсе. Глубокий вдох, и вспыхивает вокруг синевой, возвращается на место замок, вновь заливает солнечными лучами кабинет принца, шуршит бумага под пальцами Мираниса.

Рэми открыл дверь, даже не предупредив принца о приходе гостя. О харибе не предупреждают, его пропускают внутрь и дают делать его работу. На этот раз — бесшумно войти, оставить на столе небольшой ларец и так же бесшумно выйти.

Едва хариб вышел, как Рэми, запечатав дверь сетью магии, шагнул к принцу. Рука сама потянулась к ларцу, откуда-то из глубин памяти выплыли слова учителя...

Все, что приносят принцу, ты должен проверять. Любая мелочь может стоить наследнику жизни..., а вместе с наследником умрешь и ты. Помни об этом, Рэми.

Рэми помнил. Принц — нет.

— Не тронь! — приказал Мир, не отрываясь от послания.

Обычно приказа хватало, чтобы остановиться, но сегодня Рэми было почему-то не до капризов принца, не до его обид. Сжимало сердце тревога, а интуиция кричала, что нельзя, нельзя сейчас давать волю Миранису.

Лучше изредка подвергнуть себя гневу принца, чем принца — опасности.

— Дай мне глянуть на ларец, Мир, — аккуратно попросил Рэми.

Но Мир лишь улыбнулся недобро, бросил явно недочитанные листы на стол и встал с подоконника:

— Мой хариб глянул. Или ты ему не доверяешь?

Рэми доверял, еще как доверял, но хариб не был телохранителем, не обладал такой силой. И Рэми очень хорошо знал, почему принц не разрешает прикоснуться к подарку: пару дней назад Кадм «нечаянно» уничтожил подношение одного из бесшабашных друзей Мираниса — тонкой работы флакон, содержимое которого подарило бы принцу ночь наслаждений в долине фантазий, а телохранителям — ночь тревог: наркотик мог оказаться губительно сладким для наследника и вызвать мгновенное привыкание.

Такое случалось редко, но случалось, и Кадм, как и другие телохранители, рисковать не хотел. Потому флакончик «упустил», размазав его содержимое по дорогому ларийскому ковру.

Ковер пошел дырками, его пришлось уничтожить — некоторые пятна не может вывести даже магия — а Миранис стал еще более раздражительным, чем обычно.

Что Кадм сделал с идиотом-придворным, осмелившемся подарить такое принцу, Рэми не знал, и, сказать по правде, знать не хотел, но при дворе ходили слухи, что родители мальчишки в ногах у Кадма валялись, чтобы пощадил, и что Кадм-то пощадил..., но вернул юношу совсем седым и уже явно не склонным к глупостям.

— Красивая работа, — присвистнул Миранис и мягко провел пальцами по крышке, украшенной резными дракончиками. Попробовал на ощупь глубокие впадины и улыбнулся так довольно, что Рэми понял: подарок у принца не заберешь. — Древняя...

Рэми лишь раздраженно сжал зубы, на миг забыв о боли в ребрах. Даритель знал что делал: Миранис любил все старинное. Его покои были обставлены потемневшей от времени мебелью, и каждая вещичка там манила своей историей: принц увлекался древней магией и любил «слушать» вещи. Из покоев его и его телохранителей никогда ничего не выкидывали и не выносили — уничтожали. Своих тайн Миранис раскрывать не любил. В чужие — вчитывался с наслаждением.

Но на этот раз у Мираниса не было времени на игры. Чуть поколебавшись, принц легко нашел пальцами укрытые рычаги, в ларце щелкнуло, и тяжелая крышка плавно поднялась, открывая нутро, обитое красным бархатом.

Глаза принца сузились и странно заблестели: как у мальчишки, что приготовился к очередной шалости.

Рэми шагнул вперед, задыхаясь от дурного предчувствия. Рука принца нырнула под крышку, достала из ларца листок... Рэми остановился. Лист бумаги был так щедро пропитан безвкусными духами, что их запах вмиг отравил все в кабинете. Рэми очень хорошо знал этот горьковатый запах. И шепот принца его сомнения только подтвердил: «Лера... проказница».

«Проказницей» была очередная любовница наследника. На этот раз рыжая и наглая, она, на вкус Рэми, не подходила на роль фаворитки. Но возлюбленные Мираниса менялись не реже чем раз в луну, а, значит, рыжая в спальне у наследника долго не задержится. И можно потерпеть.

Миранис кинул в сторону телохранителя мимолетный взгляд и приказал вдруг:

— Подойди.

И когда Рэми подчинился, неожиданно отдал послание. Зачем? Рэми и сам не знал.

«Придешь ко мне ночью, мой принц, — плясали коряво выведенные буквы на изящном нежно-розовом листке. — В одном плаще и с моим подарком на шее».

— Видишь, — усмехнулся Мир, доставая что-то из ларца. — Ты, как всегда, беспокоишься зря.

Рэми вздрогнул. Тень заботы или издевка? В пальцах Мира мелькнуло нечто прозрачное, подвешенное на тонком шелковом шнурке. Лишь спустя мгновение телохранитель понял, что это вырезанная из горного хрусталя статуэтка Аниэлы, богини любви. Некоторое время Мир вертел в пальцах незатейливый, продаваемый у храмов амулет, прежде чем повесить его на шею.

— Мы закончили, — приказал он, отходя к окну. — Думаю, сегодня мне пора отдохнуть... и тебе тоже Рэми... я...

И замолк вдруг.

— Да, мой принц?

— Ничего... Прибери эти бумаги и можешь идти... наверное, я все же слишком тебя исчерпал.

Забота в голосе? Неожиданно мягкий и внимательный взгляд? Рэми вздрогнул. Стараясь не смотреть на принца, он подошел к столу и опустил записку в пустой ларец. Пальцы нечаянно коснулись крышки, кожу обожгло огнем, и Рэми отшатнулся. Задел листки с посланием, и те с легким шелестом посыпались на пол. Наследник обернулся.

— Прости! — Рэми бросился собирать рассыпанные страницы.

Надо стянуть с принца эту игрушку! Разгневается Мир, сомнений нет, но надо стянуть... Надо решиться, встать и стянуть... сейчас!

И тут взгляд, как нарочно, выдернул со страницы выведенные каллиграфическим почерком слова: «Будьте осторожны, наследный принц. Алкадий вернулся в Кассию».

— Пошел вон, ублюдок!

Рэми вздрогнул.

— Вон!

Разжались пальцы. Упали на ковер листы, накрыв синее кремово-желтым... И непривычно трудно было поднять взгляд, посмотреть на принца, убедиться...

Это было не так, как раньше. Хуже. Лицо Мира стало вдруг чужим, перекосилось бешенством, в уголках рта выступила кровавая пена, и медленно, но неотвратимо загорались синим его глаза...

Рэми не верил в то, что видел. Ударить это одно..., но магия... магия сейчас Рэми убьет. Мир не может убить... Может. Смотрит с ненавистью, медленно переворачивает на пальце кольцо камнем внутрь, заносит руку...

Хлесткий звук пощечины. Тут же — боль. Липкое, теплое из распоротой кольцом щеки...

Рэми еще не верил. Но его тело — на этот раз да.

Откатиться в сторону, уйти от пинка. Среагировать на свист. Увернуться. Не смотреть на торчащий из драпировки кинжал. И вновь отлететь к стене, когда бьет в грудь, оглушает волна магии.

— Я сказал, убирайся! — орет Миранис, осыпая Рэми ударами.

Отзываются болью ребра. Но боль уже не глушит — отрезвляет, и на помощь телу приходит разум. Встать. Забыть, что это принц. Ответить ударом на удар и... напасть...

***

— Уймись! — приказ принца подействовал мгновенно.

Тяжело дыша, Рэми замер, едва не скатился в волны беспамятства. Стены комнаты, только что плывшие перед глазами, вдруг остановились, воздух перестал быть невыносимо густым. Ударил по глазам утренний свет, и Рэми моргнул, смахнул с ресниц набежавшую слезу.

В кабинете царил разгром: на синем бархате темнели капли крови (слава богам, его, Рэми), были разбросаны по полу книги, разбито зеркало, а Рэми посреди этого разгрома, сидел верхом на Миранисе, лишив наследника даже шанса двинуться.

Полыхали жаром татуировки на запястьях, надрывно ныл лоб, и в лежащем рядом с шеей Мираниса осколке зеркала Рэми увидел отражение своего лица: залитого с левой стороны кровью, бледного, усыпанного капельками пота, с затухающей на лбу руной телохранителя...

«Хоть глаза больше синим не пылают и то хорошо. А что принц двинуться не может, так оно, наверное, и к лучшему», — мелькнула мысль, мелькнула и пропала, сорвалась со щеки вместе с тяжелой каплей крови, стекла по шее Мираниса глянцево-красной дорожкой и впиталась в темный ковер.

Взгляд принца вновь вспыхнул синим, и в душе волной поднялась противная горечь. Миранис хочет ударить магией, опять?

Продолжать бороться?

Против кого?

Против Мираниса? Побратима? Друга, которому клялся в верности? Боги, что же это?

— Прости! — беспомощно прошептал Рэми, тяжело вставая.

Как же ребра болят-то! Невыносимо! И шатает слабость...

Миранис не ответил: отер шею, размазывая кровь, посмотрел на свою ладонь, потом на пальцы, где окрасился красным алмаз на кольце, и вдруг эхом повторил за Рэми:

— Прости. Сам не понимаю, что на меня нашло. Прости... И за то, что раньше было, прости... Боги, как ты со мной выдерживаешь-то?

Рэми кивнул, не зная, что сказать.

— Собери! — показал принц на листки послания виссавийцев. — Спрячешь их в стол и можешь идти.

Рэми подчинился. Стянул со стола скатерть и даже не заметил, как повалилась на пол и разбилась чаша с персиками. Приложив мягкую ткань к раненой щеке, он вновь принялся собирать листки, почти не поверил, когда холодный клинок вошел ему в спину. И повернулся, раздирая мышцы.

— Рано радуешься, дружок, — догнал на грани тьмы тихий шепот.

Рэми обернулся, схватил Мира за воротник, заглянул в глаза, глубоко, и задохнулся от пылавшего там безумия...

«Боги, я дурак, но и ты не выиграешь!»

Пальцы послушно нащупали шнурок. Сомкнулись на тонкой нити, держали крепко, из последних сил. Не упустить! Не упустить, соскальзывая в темноту...

Последний звук в этом мире — звук рвущейся нити. Последний блеск — блеск луча, отразившийся от летящей к полу статуэтки. Прозрачные крылья богини любви на синем ковре. Хвала богам, успел! Теперь можно и в темноту.

— Опять ты, — горько смеется где-то рядом Айдэ.

***

Тишина и покой... изумрудная зелень, нежный аромат цветов, журчание ручьев и ковер мягкой травы.

Сестра стояла у небольшого лесного озера, озаренная мягким, ласковым светом. Тонкий стан, шелк иссиня-черных волос до самой земли, плавность движений, когда она осторожно вошла в теплую, пронзенную солнечными лучами воду. Погладила тонкими пальцами белые лепестки водной лилии и содрогнулась вдруг...

Радон больше не ждал, нельзя ждать. В один миг оказался рядом с сестрой, сжал ее в объятиях и прошептал:

— Видит Единый, я знаю, как тебе сейчас больно. Но твоим подданным рано знать.

— Он мертв... мертв!

— Мертв, — согласился Радон.

Сестра обмякла на его руках, и Радон осторожно вынес ее на берег, уложил на траве и мягко прошептал:

— Что-то мы делаем не так, если наше будущее оказалось в руках глупых мальчишек.