1. Миранис. Подлость - 2

Какой же доверчивый. Слабый на самом деле. Перед своим принцем слабый, из-за уз богов, а там, за пределами этих покоев — герой. Хватит ему быть героем!

И Миранис ударил в первый раз. Кулаком в живот.

Телохранитель выдохнул едва слышно, посмотрел в глаза, отчаянно, непонимающе, и Миранис, повторив удар, на этот раз локтем, в бок, приказал:

— Проваливай! И не смей залечивать ран!

И выкинул из памяти побледневшее лицо телохранителя. Рэми не понимал, а Миранис ничего ему объяснять и не собирался.

Пусть помучается. Всего слегка. Ему полезно. От пары синяков и уязвленной гордости еще никто не умирал. Зато пока Рэми будет потише, а Миранису станет поспокойнее. И на тренировочный двор не выйдет, вряд ли захочет раздеваться и объяснятся. А дальше... дальше будет дальше. Миранис успокоится, разберется в себе, и проклятая злость на Рэми и на весь мир, наконец-то, уляжется. Сама собой пропадет.

И, когда едва слышно ударила за Рэми дверь, постарался забыть ужас, плескавшийся в глазах собственного телохранителя.

В ту ночь он напился, до беспамятства. На следующий день пропустил совет, хотя его и звали. Что толку от этих советов? Изображать там глупую куклу? Смотреть на фальшивые улыбки советников? Слушать, слушать ни на миг не умолкающий в голове тонкий девчачий голос, повторяющий все те же слова: «Все знают, что Миранис глупый». И вспоминать недоуменный, полный ужаса взгляд Рэми. Брата? Носителя целителя судеб? Друга, что б его?

В стену полетела ваза, та самая, да не разбилась, перевернулся столик, и тотчас встал на место, когда вмешался дух замка... и сам замок слегка зазвенел, успокаивая, не понимая.

Мир и сам себя не понимал. Что он делает, ради богов! Вышел из своих покоев, столкнулся с дежурившим в приемной Рэми, хотел извиниться, но слова застыли на губах, и вместо этого спросил едва слышно:

— Ты один?

— Середина ночи же, — все так же почтительно ответил телохранитель. — За дверью дозор... если хочешь, я могу позвать...

И в глазах помутилось: что сделать, чтобы он больше не приходил? Чтобы понял, что он здесь лишний? Чтобы не смотрел так вот, с упрямым обожанием, боги, скажите, что?

Гнев, обида, черная пелена затмили разум, и дальше Миранис уже не помнил. Ничего не помнил. Как через туман слышал он, что Рэми ахнул от нового удара, не знал, почему бил, просто бил, наверное, потому что мог. Остановился лишь когда понял, что Рэми лежит на полу, сжавшись в клубок, прикрывая голову руками, и молча дрожит, ожидая нового удара.

Отшатнулся, не понимая... почему? Почему Рэми, легко положивший на лопатки трех дозорных, сейчас и не думал отвечать? Хотя если бы захотел...

— Проклятие! — прошипел Миранис, зло пиная Рэми, и еще, и еще. — Будь проклят и ты, и твоя верность!

Всех победит!

Вот и не всех! Своего принца победить не может, проклятая тварь! Шавка!

Он вернулся в свою комнату, чтобы снова пить... до беспамятства, забыться. Не думать... пролилась на чистую столешницу пара капель вина... и Мир вспомнил о того же цвета каплях в приемной... кровь... кровь на полу. И его вырвало. В который раз за этот день.

Проснулся он поздним утром, на полу. Жмурясь от яркого льющегося в окна солнца, позвал хариба и приказал подать одеваться. Есть отказался... впрочем, пить тоже не стал, несмотря на глушащую боль, хватит ему спиртного. Может, если он не будет пить, в голове перестанет шевелиться эта проклятая черная пелена... и он вспомнит, что натворил. Что не хочет вспоминать.

И явился все же на прием послов. Ловил на себе хмурые взгляды отца, игнорировал ментальные вопросы телохранителей и, будто ни в чем не бывало, раскланивался с послами. Даже пару замечаний вставил относительно договора, наверное, дельных: во взгляде отца мелькнуло одобрение. Но спросить о Рэми не осмелился... Ни тогда, ни еще пару дней, когда телохранитель не появился на дежурствах. Ни когда услышал за своей спиной тихий шепот: «Не выходит из своих покоев... не ест... игнорирует зов учителя... не приходит на спарринги... не встречается с братом... отказывается видеть невесту и сестру... мой архан, что-то не так...»

— Я с ним поговорю, — пообещал Тис, а Мир, сам не понимая почему, вмешался:

— Ты оставишь его в покое.

— Мой принц... — обеспокоенно спросил Тисмен. — Вы опять поссорились?

Поссорились? С этой тряпкой можно поссориться? Со слабаком безвольным? Но и давать Тисмену его увидеть нельзя... это от глупых придворных Рэми все умело скрывает, от других телохранителей и от Мираниса он закрываться до конца еще не умеет...

И защищаться тоже не умеет... боги...

«Явишься на ночное дежурство», — приказал Миранис и ожидаемо получил мгновенный ответ: «Да, мой принц».

— Я сам с ним поговорю, — пообещал Миранис, и сам содрогнулся от спокойствия в зеленых глазах Тисмена.

Зверюшный телохранитель ему верил, они все ему верили, безоговорочно... узы богов не оставляли им выбора. Даже Рэми... даже после всего этого... наверное... верил?

Проклятие!

— Мир, — тихо позвал Тисмен. — Ты почему так побледнел? Почему от нас отгораживаешься в последнее время? Почему опять пьешь? Что происходит? Почему Рэми опять в себе замкнулся? Почему отказывается с нами разговаривать! Скажи!

Что Миранис мог сказать? Он и сам не понимал, что происходит? Предпочитал не видеть, что Рэми нет на дежурствах, держать его подальше, чтобы снова не сорваться? Не словить в темном взгляде недоумения, зачатков отражения собственной ненависти.

— Не спрашивай! Все пройдет...

Наверное, пройдет.

Но ночь пришла, а покоя все не было. Он позвал свою новую любовницу, темнокудрую, милую, обнимая за талию слушал ее нежный шепот... яд ее слов:

— При дворе говорят, что ты прячешь своего телохранителя. Что он не выходит из своих покоев по твоему приказу... что ты не хочешь, чтобы кто-то другой видел, как он совершенен, а ты — нет? Это правда, дорогой? Но тебе нечего опасаться, ты все равно лучше!

И как она догадалась?

И покоя опять не было.

Не выдержав, Миранис оттолкнул девушку, выбежал из спальни и схватил из рук поджидавшего хариба, личного слуги, плащ. Дежуривший у его дверей Рэми бросился следом. Идиот упрямый! Мысль пришла и исчезла, Мир несся по коридорам замка, зная, что телохранитель не отстает ни на шаг. Замер перед лестницей, вслушался в полную шорохов тишину замка, растворился в кутающем все вокруг полумраке, в тенях в складках темных портьер, в шорохе шагов телохранителя по толстому ковру.

Смотрел вниз, за широкую, скрытую под темным ковром лестницу, в небольшую округлую залу, туда, где поблескивали в зеркалах, в начищенном до блеска паркете отражения светильников, и прошипел:

— Ты что, еще не понял! Видеть тебя противно!

— Но ты сам приказал явиться, мой принц... — выдохнул Рэми и невольно отшатнулся, когда Миранис шагнул к нему. Боится? Больше не доверяет так слепо, как раньше? Мысль пришла и ушла, навстречу ей поднялся страх: Рэми покачнулся наверху лестницы, и Миранис неосознанно потянулся к нему. Удержать! И вздрогнул, когда Рэми вновь отшатнулся, шагнул назад, посмотрел удивленно и... полетел вниз.

— Рэми! — выдохнул Миранис.

Удивление в темных глазах, мягкая, такая знакомая улыбка на пухлых губах, и время остановилось... Миранис сам остановился, в ужасе замер, не в силах даже призвать собственной силы... и когда Рэми, наконец, долетел, перекатился по полу, застыл, сломанной куклой... сбежал по лестнице, упал рядом на колени, уже почти позвал Тисмена.

Но Рэми вновь отшатнулся, сел на полу, прохрипел:

— Все хорошо, мой принц, — хоть в глазах его плескались боль и страх.

Паршиво... паршиво от этого страха. И от сжавшей горло совести. И от понимания, что еще недавно Рэми таким не был. До первого удара. Только исправлять теперь это как? Да и можно ли исправить!

— Проваливай в свои покои! — приказал принц, поднимаясь. — В таком состоянии ты ни на что не годен!

Вообще теперь ни на что не годен! И благодаря кому? Но совесть пролепетала что-то и заткнулась, а глаза начала затмевать темная пелена. Как та, несколько дней назад. И отчаянно боясь, что он вновь сорвется, Миранис добавил:

— Проваливай... я позову Кадма. И не показывайся мне до утра на глаза...

Твой хариб... он тебя исцелит... тогда и вернешься... но вслух Миранис этого не сказал. Поднялся, посмотрел хмуро на удивленного Рэми, и повернулся к дверям из коридора... плохо... боги, как же плохо! Что же он творит-то? Сегодня напьется, от души, успокоится, проспится, глядишь, и это раздражение уйдет..., а потом..., а потом надо будет что-то с этим делать.

Рэми на памяти Мираниса никогда и ничего не боялся. Теперь боялся... до ужаса. Своего принца.

И в этот день ваза, полетевшая в стену, вдруг развалилась на две аккуратные половины. Миранис выдохнул, опустился на колени, коснулся тонко вырезанного ажура и, глядя на порезанные пальцы, понял вдруг, что натворил. В этот мир Рэми, сам того не сознавая, тоже порезал ему осколками, только не руку, а душу. Глубоко, болезненно.

«Явишься ко мне утром».

«Да, мой принц», — последовал немедленный ответ, а за ним, едва слышным отблеском, вопрос: «За что ты меня так ненавидишь, мой принц?»

Привиделось? Может да, может нет... уже и не важно. Миранис приказал замку не трогать осколки чаши, чтобы помнить, и медленно поднялся. Больше не чувствуя опьянения, приказал харибу подать легкий плащ и позвал дежурившего у дверей телохранителя.

И сам вздрогнул, увидев походившего на медведя Кадма. Огромный, мускулистый, с красиво очерченным лицом и собранными в хвост кудрявыми волосами, прирожденный воин, Кадм был к тому же крайне умен. И сейчас его ум был так некстати.

— Мой принц? — спросил телохранитель. — Можешь объяснить, почему Рэми ушел с дежурства? Со мной он разговаривать отказывается, тебе отказать не может. Что мальчишка опять натворил?

Как же плохо от этого «не может»-то! И как плохо от этой уверенности, что это не Миранис, Рэми что-то натворил. И опять темная пелена, от которой Миранис покачнулся, а Кадм живо подставил ему руку:

— Тебе плохо, позвать Тисмена?

— Слишком много вина...

— Тогда почему выходишь?

— Тошно тут сидеть...

— Объясни, что происходит?

— Объясню, — ответил Миранис. — Завтра.

— Хорошо, — сразу сдался Кадм, — пусть будет завтра. Могу я узнать, куда мы идем этой ночью?

— В храм Радона. Я должен... поговорить со своим небесным отцом...

Покаяться... наверное.

— Пьяный?

— И?

Кадм молча склонился в поклоне. Принял от своего хариба плащ, скрыл лицо под тенью капюшона, и открыв переход, прошептал:

— Я пойду первым, мой принц.

По другую сторону спал в ночной прохладе город. Рассыпалось по темному небу серебро звезд, вылезал из-за крыш тонкий месяц. Громоздкое, приземистое здание храма давило темным силуэтом, поблескивал в свете фонарей камень на широких ступенях, ведущих к всегда открытому главному ходу. А там, за спиной, журчала меж камней, спешила куда-то шустрая речка. И тошно так, что хоть ты иди и утопись, честное слово!

Миранис медленно вошел по ступеням, принял от телохранителя невесть откуда взявшийся (небось дух замка постарался) букет синих роз, и вошел в главный зал.

Он был обманчиво пуст: лишь где-то у стен мелькнули молчаливые тени жрецов, хранящих покой небесного отца. Огромная, в пять человеческих ростов, статуя сидящего на троне Радона казалась живой в отблесках лампад, и как же сильно пахло курениями... Миранис вздохнул едва слышно и положил цветы у ног своего покровителя...

«Помоги мне, Радон! — выдохнул он, опускаясь на колени. — Помоги одуматься... я уже и сам не знаю, что делаю, не знаю, зачем. Не знаю, откуда во мне взялось столько ненависти... пойми... хотя я и сам себя не понимаю... помоги мне прийти в себя, пока еще не поздно, если уже не поздно, помоги!»

Миранис прикусил губу, сжал кулаки и выдохнул то... чего и сам боялся.

«Убереги его от меня, мой небесный отец! Если... если я не могу его уберечь... то ты убереги... может, в Виссавии ему было бы лучше... может, нам всем было бы лучше...»

И вздрогнул, услышав:

— Мой принц?

Кадм, до этого стоявший в тени, немедленно вмешался. Встал меж Миранисом и тонким, низкорослым жрецом, спросил едва слышно:

— Пропустить его, мой принц?

— Пропусти, — сказал Миранис, поднимаясь.

Он узнал любимого ученика верховного жреца Радона и подумал вдруг, что, может, это знак... именно светловолосый, похожий на невинного мальчишку Лис ведь помогал когда-то Рэми вытащить Мираниса из ловушки Алкадия, именно Лис боготворил Рэми, вернее, Аши в нем. Именно Лис большей частью проводил церемонию привязки Рэми к Миранису, и именно он, наверное, сейчас был тем человеком, с которым можно поговорить...

Жрецы не выдают поверенных им тайн. А Лис был истинным жрецом, тихим, спокойным, умеющим слушать. И когда они медленно шли по пустынным галереям храма, освещенным только лунным светом, когда Миранис говорил, сбиваясь... временами мучительно долго подбирая слова, не в силах оправдать свою дурь, Лис слушал. Внимательно. Спокойно. Не осуждая, не оценивая.

— Дивно все это, — сказал он, когда Миранис закончил. — Так непохоже на тебя, мой принц.

И как же хорошо от этого «непохоже на тебя». И от полного отсутствия осуждения в голосе Лиса.

— Мне это рассказываешь?

— Нет, та зависть, что ты чувствуешь к телохранителю, как раз понятна, — Миранис вздрогнул, но промолчал. Заслужил, чего уж там. — А вот то, что ты с этим делаешь... и как потом мучаешься... Кто-то искусно играет на твоих слабостях...

Миранис лишь пожал плечами, подошел к перилам и посмотрел вниз, где спал город в огнях фонарей. Прогрохотала по камням карета, что-то крикнул проходивший по мосту пьяница, а с реки потянуло влажной прохладой.

— Спасибо..., но я не хочу оправдывать свою глупость внешним воздействием.

— И это делает тебе честь, мой принц, — почтительно ответил Лис, и на этот раз неожиданная похвала совсем почему-то не обрадовала.

— Ничего не делает мне честь... — прохрипел Миранис, — ты не понимаешь... он... он даже не пытается сопротивляться, Лис. Он поверил мне... он стал моим телохранителем, хотя мне равен... больше, чем равен. И я не понимаю, что я делаю... и как с этого ужаса теперь выбраться. Я даже другим телохранителям не могу в этом признаться, мне... стыдно. Но как только я вижу Рэми, разум отказывает...

— Я все понимаю, мой принц. Рэми не сопротивляется, потому что ты это ты. Потому что душе его чужда ненависть, но если ты не прекратишь, ты научишь его ненавидеть.

— Боги...

— Мой принц, — осторожно спросил Лис, — могут ли наши люди осмотреть твои покои?

Миранис вздрогнул. Потом пожал плечами, прохрипел едва слышно:

— Приходите завтра, после обеда, когда я высплюсь...

... и успокоюсь.

И уже в замке спокойно принял от хариба зелье и забылся тяжелым сном. И снилось ему... он не помнил, что снилось. Но и напиваться до дури уже не хотелось: впервые за эти дни он заметил в окружавших его темных тучах проблеск света.

***

До чего же глупы эти бабы со своею любовью. И в постели хороши, когда «любят», этого у них не отнять.

— Ты оставила то, что я просил?

— Да... под кроватью, как ты и сказал... но, надеюсь, телохранители...

— Телохранители не найдут, пока не будут знать, что искать.

А когда будут знать, то, скорее всего, станет слишком поздно. Если брат не подведет. Ну и если подведет... жаль эту дуру, другую такую любовницу придется поискать...

Игра начинала затягивать. А то, что вытворял Миранис, превзошло все ожидания.

«Теперь ты можешь действовать, брат».

— У меня для тебя еще одна маленькая просьба, — прошептал он ей на ухо. — Совсем маленькая, моя малышка...

— Но...

— Я награжу тебя... я приготовил для тебя подарок. Не тут, в городе. Завтра в нашей любимой таверне? И я буду твоим весь день, всю ночь...

Она никогда не могла отказать. Не ему. И все же это человеческое обличье просто великолепно! Может, все же не дать брату все испортить?