Фальшивый рассвет

Окружающая природа замерла, словно внезапно забыв, как дышать. Птицы не смели издать ни звука, ветки деревьев застыли, не шевелясь, и даже болотная жижа под ногами перестала хлюпать, скованная могильным безмолвием.

Флемет медленно, с хищным прищуром, перевела свой тяжелый взгляд с магессы на Хозяйку леса, которая ради этой встречи покинула свои оскверненные, разоренные Мором владения. Олинн, затаив дыхание, поймала себя на странной, почти кощунственной мысли: прямо сейчас две вечности смотрели друг на друга. Две древние силы, пережившие империи и королей. И они были совершенно разными.

Одна вечность, Флемет, насквозь пропиталась запахом драконьей крови — горячим, металлическим, опасным. Вторая, Хозяйка, источала аромат сухих, увядающих трав и горького мха. И та, что пахла кровью, казалась Олинн куда более живой: в этом тяжелом, медном аромате ощущалась густая, словно деготь, первобытная ярость, готовая в любую секунду вырваться наружу и сжечь дотла всё вокруг. В то время как пахнущая травами дубрава застыла мертвым, безучастным камнем, уходящим корнями в глубь увядающей земли. Однако в янтарных глазах Хозяйки леса, устремленных на ведьму, не присутствовало и малейшего намека на страх. Она принимала этот вызов с гордостью бессмертного духа.

Понимая, что тишина становится слишком опасной, Олинн сделала шаг вперед, разрушая оцепенение.

— Я принесла то, о чем мы договаривались, — добавила она, и её тихий голос прозвучал как удар клинка о щит. — И то, что нужно для снятия проклятия оборотней, — тоже здесь.

Под пристальным, пронизывающим до самых костей взором Флемет, девушка опустилась на одно колено. Её пальцы слегка подрагивали, когда она начала медленно вынимать из походной сумки всевозможные предметы, каждый из которых был добыт с огромным трудом и риском для жизни. Древние свитки, редкие коренья, магические реагенты... Но среди всех этих редких вещей, разложенных на потемневшем дереве мостков, особенно выделялся один артефакт.

Это не был обычный кусок льда, принявший случайную форму. Олинн бережно опустила на доски настоящее человеческое сердце, замороженное мощнейшей, противоестественной магией. Сквозь прозрачную, искрящуюся ледяную глазурь отчетливо проступали замершие в одночасье сосуды и застывшие волокна мышц. От этого страшного подношения исходил такой сильный, пронзительный холод, что болотный туман вокруг мгновенно превращался в иней, а сами доски мостков жалобно потрескивали. Это скованное чарами сердце, жуткое и прекрасное в своем посмертном сиянии, отражало в ледяных гранях золотистые глаза ведьмы.

Флемет медленно наклонилась, всматриваясь в замороженную плоть, и на её лице появилось выражение глубокого, почти плотоядного удовлетворения. Теперь у неё было всё, чтобы сотворить ритуал.Когда жуткий артефакт коснулся досок, перед мысленным взором Олинн на мгновение вспыхнуло лицо того, кому это сердце когда-то принадлежало. Она вспомнила глухой стук, который оборвался в одно мгновение, уступив место хрусту нарастающего льда, вспомнила застывший в мертвых зрачках ужас и то, как магия Круга, безжалостная и точная, запечатала эту плоть, превращая чужую жизнь в разменную монету. Внутри всё сжалось от этого воспоминания, но Олинн лишь сильнее стиснула зубы. Цена была уплачена. Назад дороги нет.

Оставив своих верных мохнатых друзей и саму Хозяйку в полуразрушенных, дышащих древностью руинах, магесса в одиночку направилась обратно в лагерь долийцев.

Дорога назад казалась бесконечной. Лес вокруг изменился: он больше не убаюкивал её, а словно ощетинился тысячами ледяных игл. Столетние дубы и заиндевевшие ели нависали над тропой, точно безмолвные судьи, их лапы тяжело прогибались под весом навалившего снегопада. Снег под ногами Олинн уже не хрустел — он глухо стонал под её стремительными, резкими шагами. Одиночество больше не пугало её; теперь оно служило щитом против всего мира. В её груди, там, где еще час назад горел невыносимый жар от фантомных объятий Логейна, теперь застывала густая, черная магма.

И вот впереди, сквозь частокол обледеневших стволов, показались огни долийского лагеря.

Это место всегда казалось Олинн чуждым, лицемерным в своем напускном благородстве. Изящные аравели с резными бортами стояли полукругом, окруженные высокими кострами, которые бросали дрожащие, кроваво-красные отсветы на белоснежные сугробы. В воздухе пахло жареным мясом, сушеной хвоей и застоявшимся звериным потом галл, которые тихо фыркали в своих загонах, переступая тонкими ногами. Долийцы пытались создать здесь, на пороге гибели, видимость мирной, гармоничной жизни. Они пели свои вековые, заунывные песни о потерянной родине, пока их собственный мир трещал по швам под натиском Мора.

Лысую голову долийского вождя, хранителя Затриана, девушка заметила издали. Он стоял у главного костра, его старческое, иссеченное морщинами лицо в неровном свете пламени казалось маской, вырезанной из мореного дуба. В его осанке было столько высокомерия, столько непогрешимой уверенности в собственной правоте, что у Олинн перехватило дыхание.

Внутри магессы, в самой глубине её растопленной, а теперь вновь замерзающей души, начала бешено, удушливо клокотать злость. Она смотрела на этого эльфа, из-за чьей древней, эгоистичной обиды целое племя гибло в лесах, а оборотни были обречены на вечные муки в шкурах чудовищ. Затриан мнил себя праведником, оберегающим свой клан, в то время как сам был худшим из палачей. Из-за его упрямства страдали все вокруг — и Бегун, борющийся со своей природой, и сама Олинн, вынужденная пачкать руки в чужой крови ради спасения Ферелдена.

Капюшон мантии снова низко надвинулся на глаза, скрывая хищный, колючий блеск её взгляда. Шаг эльфийки стал еще быстрее, еще безжалостнее.

Олинн шагнула в круг колеблющегося света костра, её плечи были испуганно опущены, а пальцы судорожно сжимали края мантии.

— Затриан... — её голос, обычно такой ровный и холодный, сейчас прозвучал со странной, звенящей тревогой и одновременно глубоким, почти родственным сочувствием. — Я должна тебе кое-что показать. Срочно.

— Что случилось? — лоб хранителя мгновенно прорезали глубокие, резкие морщины, а в глазах, отражающих пламя, вспыхнули тревожные, колючие искры. Он весь подобрался, готовый к худшему.

— Я видела в лесу одно странное... говорящее древо, — начала Олинн издалека, её голос чуть подрагивал, словно от пережитого шока. — Оно невероятно огромное. И очень древнее.

— И? — Затриан нетерпеливо приподнял седую бровь, его тонкие губы сжались в нитку, выдавая глухое, нарастающее раздражение. Этот старик привык быть единственным источником мудрости в этих землях.

Однако Олинн, глядя на его недовольство, вместо ожидаемого страха или трепета перед великим магом испытала чистый, пьянящий интерес. Ей казалось, что она наблюдает за тем, как крупная, осторожная добыча сама, шаг за шагом, идет прямиком в её капканы.

— Оно передало мне вот это, — эльфийка медленно, словно боясь повредить, протянула вперед посох. — Зачарованная ветвь. Древо дало мне её как гарантию того, что ты пойдешь со мной и выслушаешь его. Оно заявило... оно заявило, что знает, как окончательно снять проклятие. Но для этого ритуала жизненно необходима долийская магия. Твоя магия, Хранитель.

Затриан буквально уставился на посох, по древесине которого тусклым, призрачным светом струились налитые силой руны. Затем он медленно перевел тяжелый взгляд на Олинн. Магесса выглядела искренне, глубоко взволнованной. Глубокая зелень её глаз потемнела, затаив в себе фальшивое беспокойство, а и без того тонкие губы упрямо поджались, сделав девушку похожей на растрепанную ночную сову, напуганную лесной чащей.

Затриан еще колебался, его гордыня боролась с необходимостью, но раздавшиеся из ближайшей палатки стоны раненых долийцев, угасающих от скверны оборотней, окончательно растопили последние сомнения хранителя. Ослепленный собственным прошлым, он кивнул и отправился вслед за ней.

Чем дальше они уходили в глубь заснеженного леса, тем тише и мертвеннее становилось вокруг. Звуки лагеря растаяли в тумане. Затриан, снедаемый нетерпением, ушел немного вперед, пробираясь сквозь колючие заросли, как вдруг тишину разорвал оглушительный треск. Воздух мгновенно запахло озоном, и спину хранителя насквозь пронзила ослепительная, яростная молния.

— Что?! — вскрикнул старик, падая на колени. Из его груди вырвался хрип, а по телу всё еще пробегали фиолетовые искры.

Он с трудом обернулся. Еще недавно милое, беззащитное личико Сураны теперь излучало такой первобытный, могильный холод, что у Затриана перехватило дыхание. Её губы были жестко поджаты, а в широко распахнутых глазах полыхала жгучая, торжествующая злость. Вся её напускная хрупкость испарилась, уступив место фигуре безжалостного палача.

— Я знаю, что ты сделал с оборотнями, — в её голосе, разнесшемся по затихшему лесу, прозвучала леденящая душу угроза. Посох в её руке полыхнул чистой магической мощью. — Ты лгал своему клану, ты веками тешил свою месть. И теперь тебе пора заплатить по счетам, старик.

Секундное оцепенение разбилось вдребезги. Удивление на иссеченном морщинами лице старика мгновенно, в долю вздоха, сменилось первобытной, бешеной яростью существа, которое внезапно осознало, что его, великого Хранителя, обвели вокруг пальца как глупого мальчишку. Глаза Затриана полыхнули диким изумрудным огнем. Перетерпев боль от молнии, он с утробным рыком резко стукнул своим тяжелым деревянным посохом по замерзшей земле — и из-под покрытой инеем почвы с оглушительным треском и подземным гулом во все стороны поползли толстые, узловатые корни, стремясь намертво спеленать Олинн и переломать ей кости.

Но Сурана была готова к этому. Её реакция оказалась безупречной. Олинн резко, с силой опустила свой посох, направляя навершие прямо в гущу наступающих живых ветвей. Вырвавшееся из резного дерева неистовое, ревущее пламя безжалостно опалило наглые корни, в мгновение ока обращая их в серый, невесомый прах. Горячая волна воздуха ударила эльфийке в лицо, но она даже не моргнула.

Не давая старику опомниться, она тут же снова подняла посох высоко над головой. В застывшем воздухе между ними мгновенно возникла стремительно холодеющая, ослепительная белизна, от которой заломило зубы. Свежий прах у её ног, еще хранивший тепло огня, вдруг бешено закружился, повинуясь её воле, и начал подниматься плотной, непроницаемой стеной, смешиваясь со снегом и закрывая обзор.

Олинн резко взмахнула посохом, совершая рубящее движение. Сорвавшийся с навершия массивный, искрящийся ледяной шар с оглушительным свистом полетел прямо в Затриана, готовый размозжить его грудную клетку. Однако Хранитель не собирался погибать так просто. Воздух перед старым эльфом внезапно пошел зыбкой, дрожащей рябью, словно поверхность потревоженного озера, и пущенный шар, вместо того чтобы разбить преграду, безвредно и беззвучно словно впитался в неё, оставив лишь горсть ледяных крошек.

«Призыв духа?..» — эта догадка и мгновенное понимание чужой тактики отозвались в душе девушки уколом острого, глухого раздражения. Этот старик цеплялся за свои тайны до последнего, призывая на помощь невидимых защитников Тени. Она не собиралась тратить время на его призрачные щиты.

Сжав зубы так, что хрустнули челюсти, Олинн сделала широкий шаг вперед. Новый, яростный размах её посоха буквально разрезал ночной воздух ослепительной, ветвистой вспышкой молнии, которая с треском устремилась прямо в дрожащую ауру Хранителя, стремясь выжечь его магию до самого основания.Затриан тяжело стоял на одном колене. Его дыхание вырывалось из груди рваными, свистящими толчками, а во взгляде, устремленном на магессу снизу вверх, больше не осталось мудрости веков — только чистая, концентрированная ненависть загнанного в угол зверя, готового грызть зубами железо капкана.

Уверенным, неотвратимым шагом Олинн двинулась прямо к нему. Магия внутри неё вскипела, подчиняясь безжалостной воле. На кончике её посоха с глухим, предупреждающим потрескиванием мгновенно нарос прочный, прозрачный лед; его острый, как бритва, край с ходу пронзил шею Хранителя. Судорожно вздрогнув от обжигающего холода и боли, Затриан сдавленно хрипнул и застыл, не в силах больше пошевелиться под ледяным острием.

Всё было кончено. Олинн без сил упала на колени перед своей жертвой. На одно короткое, слабое мгновение на её глазах снова предательски выступили горячие слезы, затуманив очертания мертвого леса. Пусть этот старик и стал причиной стольких вековых страданий, пусть он эгоистично тешил свою личную месть — а всё же прямо сейчас она своими руками убила целую эпоху. Несколько веков он ходил по этой земле, по крупицам копил древние знания своего народа, был живой историей Ферелдена... а теперь его нет. Он превратился в обычный остывающий труп. Однако Олинн быстро смахнула влагу с ресниц. Такая безграничная, слепая лживость в сочетании с могущественной магической силой были слишком опасны для этого мира. Затриан должен был умереть, чтобы жили другие.

Олинн глубоко вздохнула и достала из-за пояса охотничий нож. Металл зловеще блеснул в лиловых сумерках. Острое лезвие с глухим, влажным звуком легко вошло в грудь эльфа, преодолевая сопротивление ткани, а затем Олинн принялась проталкиваться глубже, пробиваясь к самому сердцу, чтобы завершить начатое и забрать то, за чем пришла.

Пыхтя от колоссального физического напряжения, девушка крепко, до крови закусила нижнюю губу. Пальцы скользили по рукояти от выступившего холодного пота, но она не ослабляла хватку. Медленно, дюйм за дюймом, она погружала сталь в плоть Хранителя, чувствуя, как с этим тяжелым движением уходит в небытие тайна Бресилиана.В какой-то момент нож наткнулся на что-то твердое, и Олинн внезапно замерла. Её дыхание, белыми облачками вырывавшееся на морозе, на секунду прервалось. Словно невидимая сила вытолкнула её сознание из тела, и она увидела себя со стороны: одинокая эльфийка на коленях посреди оскверненного кровью снега, которая не просто обыскивает врага в поисках трофеев, а сосредоточенно, методично режет еще теплую плоть того, кто доверился ей.

Липкий, металлический запах крови, смешанный с ароматом старой хвои, внезапно стал невыносимым. Олинн посмотрела на свои ладони, перепачканные красным, и по её спине пробежал трупный холод, не имеющий отношения к зиме.

В голове вихрем пронеслись образы из прошлого. Она вспомнила Йована — его дрожащие руки, когда он в отчаянии вскрывал вены, пытаясь спастись от храмовников. Тогда ей казалось это высшим проявлением падения и слабости. Вспомнила Ульдреда — то безумное величие и искаженную мощь, в которую превращается маг, переступивший черту дозволенного ради контроля над реальностью.

«Так и до магии крови недалеко...» — обожгла её внезапная, ядовитая мысль.

Грань между прагматичным Серым Стражем и одержимым чудовищем сейчас казалась тонкой, как лезвие её ножа. Чем она лучше тех, кого судила? Она убила Хранителя обманом, она вскрывала его грудную клетку ради магического артефакта, оправдывая это «высшим благом». Магия крови ведь начиналась именно так — с уверенности, что цель оправдывает любые, даже самые грязные средства.

Олинн сглотнула тяжелый ком, стоявший в горле. Взгляд её на мгновение метнулся к застывшим глазам Затриана, в которых застыло вечное проклятие. Она знала, что уже никогда не будет прежней эльфийкой из башни Круга. Но даже если эта дорога вела во тьму, Олинн собиралась пройти её до конца, не закрывая глаз.

Тряхнув головой, чтобы прогнать лица мертвецов, она стиснула рукоять ножа еще крепче. Сомнения были роскошью, которую она не могла себе позволить, пока Ферелден горел.Кровь на снегу казалась неестественно яркой, алой под прямыми лучами полуденного солнца. Олинн медленно поднялась с колен, бережно убирая добытое сердце в походную сумку — туда, где магия льда сохранит его до поры до времени. Ей нужно было уходить. Она бросила последний взгляд на безжизненное тело Хранителя и, развернувшись, направилась обратно к руинам, где её ждала стая.

Бегун и Хозяйка леса выросли из морозного блеска беззвучно. Однако они не поспешили склонить головы. Оборотни глухо, угрожающе зарычали, ловя ноздрями густой запах свежей крови своего создателя. В их позах сквозило жесткое, натянутое как струна сомнение.

— Затриана больше нет, — её голос прозвучал ровно, без капли жалости. — Я сделала то, что должна была. Ваше проклятие будет снято, но позже. А сейчас вы нужны мне живыми. Затаитесь и ждите моего знака.

Хозяйка леса сделала шаг вперед, её глаза застыли каменным блеском, а в голосе прозвучало глубокое недоверие: — Ты пролила кровь того, кто связал нас. Маг Круга обещает свободу, но приносит лишь новые цепи. Почему мы должны верить, что ты не предашь нас так же, как он?

Бегун глухо зарычал, его массивная грудь тяжело вздымалась под полуденными лучами. Он подошел ближе, вплотную, обдав Олинн горячим звериным дыханием. Его когти глубоко вонзились в наст, а из-под вздернутой губы блеснули огромные клыки. Он сомневался. Этот полудикий вожак был готов разорвать её на части прямо здесь, не веря ни одному слову.

Внутри у Олинн всё похолодело от понимания того, в какую смертельную ловушку она себя загнала. Что ей делать с этим проклятым сердцем? Как расколдовать этих тварей? Она не знала. У неё не было ни малейшего представления, как разрушить древние чары Затриана, и она ещё сама не ведала, что судьба в итоге приведёт её обратно к ведьме Диких земель, к Флемет. Прямо сейчас Олинн просто отчаянно, безумно импровизировала, спасая собственную шкуру.

Она медленно, плавно опустила руку к сумке, приоткрывая её ровно настолько, чтобы наружу вырвался могильный, обжигающий холод замороженного сердца Хранителя.

— Понюхай это, Бегун, — тихо, но с леденящей душу уверенностью произнесла она, глядя прямо в его дикие глаза и молясь, чтобы голос не дрогнул. — Обида Затриана веками держала вас в этих шкурах. Его бьющееся сердце подпитывало проклятие, а теперь оно в моих руках. Я найду способ сокрушить эти оковы, сила Хранителя теперь послужит вам. Но если ты убьешь меня сейчас, магия льда растает, сердце сгниет, и вы навечно останетесь монстрами. Я — ваш единственный шанс снова стать людьми. Хочешь сгнить в этой шерсти из-за своего упрямства, как твой создатель?

Бегун замер. Его ноздри судорожно затрепетали, втягивая морозный воздух, пропитанный знакомой, вековой магией Затриана. Хриплое рычание постепенно переросло в глухой, тяжелый вздох. Дикий зверь внутри него уступил холодному расчёту магессы. Поняв, что жизнь этой девчонки — их единственный, пусть и совершенно призрачный мостик к спасению, вожак медленно отступил и опустил массивную голову, признавая её условия.

Когда Олинн средь бела дня вернулась в долийский лагерь, её лицо уже было бледным от пережитого страха и мнимого потрясения, а в зеленых глазах стояли фальшивые, но такие убедительные слезы. Она едва дошла до главного костра, ярко горевшего под полуденным солнцем, и обессиленно опустилась на руки подбежавшим эльфам.

— Хранитель... он пожертвовал собой, — выдохнула она, и её голос дрожал от безупречно сыгранного горя. — Мы нашли способ исцелить этот лес. Затриан отдал всю свою жизненную силу, всю свою магию до последней капли, чтобы разрушить оковы проклятия и навсегда спасти вас от оборотней. Он выкупил ваше будущее своей жизнью. Его тело обратилось в прах, но он ушел непобежденным...

Лагерь взорвался плачем и криками благоговения. Долийцы, сплоченные этой великой, святой потерей, теперь смотрели на память о Затриане как на икону, а на Олинн — как на вестницу его последней воли. Они готовы были идти за ней хоть в самое жерло бездны.

Олинн задержалась у них еще на несколько дней. Ей нужны были сильные, здоровые лучники для будущей армии, и ради этого стоило поиграть в спасительницу. Днем она при всем клане без устали использовала свою целительскую магию, возвращая раненых с того света, а по ночам... по ночам в своей палатке она творила то, от чего Йован содрогнулся бы в ужасе. Пользуясь тем, что в лагере еще оставались тела убитых в прошлых стычках волков, она тайно забирала их сердца.

Эльфийка перемалывала эту жуткую, наполненную дикой жизненной силой эссенцию с лечебными травами и с помощью магии вживляла её в гниющие раны долийских охотников. Магия крови и сострадание переплелись в её руках в один уродливый, но действенный узел. Она спасала их жизни с помощью плоти тех, кого они так ненавидели, закрепляя свой триумф тайным колдовством и даже не догадываясь, какие мрачные тропы ждут её впереди.