Глава V

             Ах война, что ты, подлая, сделала? Ты одним движением своей длинной уродливой черной руки забрала наше детство. Маленькие взрослые — что может быть страшнее?..             Мы сидим в классе, хоть уроки уже закончились. Тут всегда можно поговорить спокойно. Идет уже пятый месяц войны. Я смотрю на своих одноклассников и одноклассниц. Не могу поверить, что это они. Всегда веселые, смеющиеся, шумные, они молчат сейчас. В глазах каждого светится мрачная решительность. Девочки в свободное время либо учатся бинтовать, либо упрашивают Нину Алексеевну разрешить им остаться после уроков и учиться немецкому. Мальчики — и я, конечно, — в тихушку учимся бросать гранаты на камнях. Александр Яковлевич, узнав об этом, начинает учить нас стрелять.              — Если немцы подойдут, я буду с ними биться, — говорит Данька Самойлов. — Кто со мной?               Все без исключения поднимают руки.               — Тогда клянитесь, — торжественно шепчет он.               И мы клянемся. Голоса наши дрожат, но каждый упрямо повторяет слова клятвы. Данька хочет сказать что-то еще, но в коридоре слышаться шаги, и мы затихаем.               — Ишь ты, не могут они, видите ли, меня взять! — слышим обиженный и злой голос Александра Яковлевича. — С сердцем, видите ли, у меня проблемы. А то, что немцы уже под Москвой, так это не проблемы?               — Александр Яковлевич, — отвечает ему голос Александры Павловны. — Вы нам тут нужны. Может, оно и к лучшему?.. У нас тут мужчин совсем не осталось, только вот мальчишки да древние старики...               — В партизаны уйду, — уже шепотом упрямо говорит учитель, и мы слышим в его голосе горечь. — Не могу я тут сидеть, Александра Павловна, не могу.               Он заходит в класс. В руках его стопка тетрадей. Сидим и делаем вид, что ничего не слышали. Нам впервые становится страшно. Страшно до тошноты. Вдруг, Старик и в самом деле уйдет?.. Мы привыкли к нему, хоть с началом учебы он вновь начинает донимать нас запятыми, правилами, двойными согласными... Мы повзрослели и поумнели и стали уже смутно понимать, зачем это надо.               Учитель раскладывает тетради, не глядя на нас. Затем все же бросает на нас быстрый взгляд, чуть улыбается уголками губ.               — Что сидите еще тут? — спрашивает ласковым, непривычным тоном.               — Хочется, — отвечает Данька. — А что, нельзя?               — Да сидите, сидите... — вздыхает Александр Яковлевич. — Можно...               Я отрываюсь от разговора с друзьями и перевожу взгляд на Старика. Он сидит за столом, обложенный нашими тетрадями. Вновь вижу бьющуюся у виска жилку, складку около поджатых губ, очки, совсем съехавшие к носу... Таким я видел его зимним вечером, таким вижу вновь сейчас. Мне хочется вскочить, обнять его, но я сижу. Не могу. Только смотрю на него неотрывно и чувствую, как что-то в груди, в душе болит.              Недобров вновь в отчаянии. Он переживает за Родину, как и мы. Только это не такое отчаяние, как у нас. Оно не бросается в глаза, просто я почему-то это вижу. Он умеет сдерживать себя, оставаясь спокойным внешне. Но величие отчаяния сквозит в каждом его жесте.             Наконец, расходимся. Нам нечего больше сидеть в классе. Задерживаюсь чуть в дверях. Старик вдруг отрывается от тетрадей и оборачивается на меня. Он вновь улыбается мне и уже не только губами, но и глазами. От этого становится легче, опускаю взгляд и стремглав выскакиваю из класса.                                                                                      ***              Зима сорок первого. Холодный декабрь. Вот-вот уж Новый Год и каникулы. Но нам совсем не весело. Грустно и тяжело. В деревне осталось мало еды. Пузатая печка-голландка в классе топится через раз, и мы уже не снимаем тулупов.              Я вновь рисую плакат. Дед Мороз получается вполне сносным, только вот каким-то не живым. И взгляд его не такой, как надо. Хотя меня все хвалят, чувствую, что это — не то, что я хочу. В задумчивости сосу кисточку. У краски слегка сладковатый привкус. Мне вспоминаются булочки матери. Вот бы сейчас одну...             Нина Алексеевна и Александра Павловна вешают мишуру. Мы вполуха слушаем, как они обсуждают последние новости с фронта. Данька меняет мне воду, и я снова принимаюсь за плакат.            — А чего это у нас так тихо? — слышим чуть охрипший голос Недоброва.            Он весь в снежной пыли, румяный, с смеющимися глазами. В руках его деревянный ящик.            — Да чего-то, — вздыхает в ответ Александра Павловна.            — Ничего, сейчас развеселю, — обещает учитель и ставит на стол свою ношу. — А ну-ка, идите все сюда.            Собираемся вокруг, с интересом разглядываем то ящик, то Старика. Александр Яковлевич с таинственным видом снимает крышку. Видим что-то, завернутое в клетчатый платок.             — Вот, шел я сюда вам помогать и встретил Деда Мороза, — говорит учитель, развязывая узелок. — Передал вот вам... Говорит, это нам нужнее, чем игрушки.             Узелок развязан, ткань развернута... Ахаем дружно. Полный ящик сахару, муки, соли! Нина Алексеевна хлопает в ладоши и смеется, как маленькая. Александра Павловна стискивает вдруг в объятьях Александра Яковлевича. Мы тоже кидаемся его обнимать. А он стоит, улыбаясь растерянно, и в строгих серых глазах видны слезы.             — Александр Яковлевич, откуда, родимый? — спрашивает Нина Алексеевна.             — Говорю ж, Деда Мороза встретил, — отвечает он, отворачиваясь. — Я сейчас... Шапку бросил на скамейку, Гудька сжует за милую душу...              Возвращаемся потихоньку каждый к своему делу. Смотрю на свой плакат, на Деда Мороза, и вдруг понимаю, что не так. Беру уверенно кисть и чуть подправляю нос, рот... Окунаю кисть в синюю краску, затем немного споласкиваю и совсем легонько провожу по глазам. Приглядываюсь и, довольный, откладываю кисть. С плаката на меня смотрит наш собственный Дед Мороз, Александр Яковлевич.