Глава IV

               Летит время. Вот уж весна кончается. Скоро лето. Мы сидим на уроке беспокойно, крутимся и вертимся. Александра Павловна не может сладить с нами. Мы не слушаем ее, прыгаем как козы.               Еще бы, мы узнали такое... К нам приедет фотограф! Настоящий фотограф! И нас будут фотографировать! Уму непостижимо. Это же надо... Фотограф и к нам!               — Ребята, сядьте, — напрасно уговаривает Александра Павловна. — Урок еще не закончен.               Но мы даже не слышим. Только галдим, как стая птиц. Слышно тут и там: «Фотография! Фотограф! Фотография!..». Звенит звонок, и мы выбегаем из класса. Учительница даже не успевает задать домашнее задание.               Всю перемену мы шумим. Кто-то уже успел подраться за первые места на фотографии. Гам мы поднимаем такой, что из кабинетов выглядывают учителя. Но нам нет дела. Умы наши заняты только одним — фотографом.               И даже на уроке Старика мы перешептываемся. Невозможно не обсуждать эту тему. Нас просто разрывает от любопытства. Мы не слушаем Александра Яковлевича, с трудом пишем самые простые предложения. А вскоре не выдерживаем и начинаем перешептываться громче.               — Что у вас такое? — спрашивает наконец Недобров, которому надоел шум. — Чего вы как галчата?               — Да к нам фотограф приезжает!               — Когда? — изумляется учитель.               — Да через неделю...               Александр Яковлевич замирает с указкой посреди класса. А затем хлопает один раз в ладоши и скрещивает руки на груди.               — Тьфу, пострелята! Я думал, что сегодня. Шум подняли такой, что его на другом конце земли слышно.               — Но интересно же! — не выдерживаю я.               Все подхватывают. «Интересно!» — летит над партами. Недобров тщетно пытается нас унять, его голос теряется в общем гомоне. Учитель вдруг резко стукает рукой по парте, и в классе устанавливается тишина.               — Интерес интересом, а урок уроком, — прикрикивает он. — Тишину попрошу соблюдать! Что вы, как дети малые... Интересно как?               — Да! — хором отвечаем ему.               — Тогда давайте так... Сейчас я вам расскажу, как работает фотоаппарат, а вы сидите тихо и записывате сложные предложения. Будет у нас своеобразный диктант. Потом я его проверю. Слов новых много будет.                Он подмигивает нам. Мы, загоревшись идеей, дружно поддерживаем. Все сидим тихо, слушаем. Недобров рассказывает увлекательно. И главное, все понятно. Мы слушаем, затаив дыхание, иногда, когда Александр Яковлевич поднимает руку не прерывая рассказа, записываем. Слышно лишь как скрипит пол под шагами учителя, его ровный голос, как мы усердно пишем и как жужжит муха на окне.                — Объектив фотоаппарата фокусирует свет на фотопленке, — расхаживая по классу, вещает Старик. — На ней формируется перевернутое вверх ногами изображение на доли секунды. За этот миг микрокристаллы серебра на тех участках плёнки, куда попал свет, разлагаются. После съемки плёнку проявляют. Для этого её помещают в проявитель, — внимание, сложное слово, произношу по слогам и повторять не буду, — гидрохинон, который взаимодействует с разложившимися кристаллами с выделением серебра. Таким образом, серебро выделяется на тех участках, куда попал свет...                Мы от усердия даже высовываем языки. Я пишу, внимательно следя за тем, что выходит из-под моего пера. А Недобров рассказывает так, будто бы читает какую-то книгу. С выражением... Так он читает нам иногда главы из «Евгения Онегина». И невольно задумываешься, откуда он, учитель русского, знает все это?.. Наверное, и в самом деле нет ничего такого, что не знает Старик.                Дверь вдруг открывается и в класс заглядывает Александра Павловна. Она растеряно смотрит на нас, затем на Александра Яковлевича.                — Ой, а я думала, что мои сорванцы сбежали, — говорит она удивленно.                — Почему же, Александра Павловна? Все здесь, — прерывает рассказ Недобров.                — Да тихо так... Во всех классах шумно, а у вас они ниже травы, тише воды...                Учитель улыбается, пожимает плечами. Александра Павловна выходит, прикрыв дверь. А Старик, прокашлявшись, продолжает рассказывать.                На перемене мы сидим и обсуждаем узнанное. Мы узнали и как проявляют фотографии, и как они вообще появляются, и как фотографировать правильно, и почему красный свет нужен в темной комнате при проявлении. Безумно интересно было слушать Александра Яковлевича. Звенит звонок. Даже жаль, что следующий урок у нас у Нины Алексеевны. Она ничего интересного нам не расскажет. Самойлов, почесав затылок, вздыхает.               — Эх, немецкий... А ничего ведь иногда наш Старик бывает!               И все соглашаются, кивая головами. А я улыбаюсь. Я узнал это раньше них!               Проходит неделя, нас сфотографировали, и вот Александра Павловна раздает нам наши фотографии. Мы смотрим на них и смеемся от души. Те, кого не было на уроке Недоброва, стоят, смешно вытянув шеи и вытаращив глаза. А мы получились хорошо, даже не с глупыми лицами. И в этом заслуга Недоброва! А он сидит в самом углу, смотрит на нас с фотографии строгим взглядом из-под очков. Но мы-то уже знаем, что не такой уж он и строгий.               Кроме фотографий занимает нас и другое. Лето! Каникулы! Наконец-то! Увы, не долго оставалось нам радоваться долгожданному отдыху...

***

               На календаре двадцать второе июня 1941 года. Мы помогаем ремонтировать школу. Но Недобров нарушает всю нашу работу, принеся радио. Мы все собираемся вокруг, с интересом разглядывая его. Старик, строгая доску, объясняет нам, как оно работает. А мы снова слушаем, разинув рты. Нет, решительно, Александр Яковлевич знает все на свете! А что еще нам думать? Чего у него не спросишь — на все есть ответ.                Мы наконец полюбили Александра Яковлевича. Недобров рассказывает такие невероятные вещи, что мы не можем его не слушать. А слушая, понимаем, что он делает это специально для нас. Значит, мы ему вовсе не безразличны, как мы думали вначале.                — Вот тут ручка. Поворачивая ее, мы меняем частоту. Ловится другой канал, а мы получаем полезный сигнал... Жаль только, у нас он с помехами. Радиоволны тут слабые, а вот были б поближе к городу, было бы лучше.                Радиоволны, частоты, каналы... Все это ново, завораживающе и неизвестно для нас. Мы пытаемся разобрать, что играет, но сквозь помехи очень плохо слышно.                — Может, на дерево влезть? — вдруг предлагает Самойлов. — Я залезу, а Вы мне радио передадите?                — Ну, полезай, только не расколоти, — соглашается Александр Яковлевич.                Данька карабкается наверх, Недобров передает ему радио. Самойлов, обвив ногами ветку, вытягивает радио вперед. Становится слышно лучше. Теперь мы разбираем, что звучит какой-то вальс. Александр Яковлевич откладывает свою работу и, утерев рукой пот, слушает с улыбкой. День выдался ясным. В голубой лазури неба щебечут птицы, ни единого облачка, но не слишком жарко. Дует легкий ветерок, шуршащий тихо листвой деревьев. Солнечные лучи пляшут в окнах школы. И все это под звуки вальса... Старшие ребята приглашают на танец девушек, которые красили стены под руководством Александры Павловны. Учительница ворчит что-то, но отпускает потанцевать. Пары кружатся по школьному двору. Мы, младшие, смотрим и с завистью, и с каким-то странным чувством, нам не понятным.                 Я смотрю, как танцует старшая сестра с кем-то из параллели, как она смеется, как развевается белое платьишко, как весело стучат каблучки ее туфель... Чувствую вдруг, как кто-то пихает меня в бок.                 — Гришка, глянь! Не врет твоя карикатура, — кто-то шепчет.                 Поворачиваю голову: Недобров танцует с нашей Александрой Павловной! Мы весело смеемся. Александра Павловна краснеет и отмахивается, Недобров шутливо грозит кулаком, а мы хохочем еще громче. Смех звенит, переливаясь как хрусталь, летит над школьным двором ввысь... Но вдруг обрывается вальс. Звучат позывные.                 — Внимание! Говорит Москва. Говорит Москва, — заговорило радио голосом Молотова. — Заявление советского правительства...                 Все замирают, слушая.                 — ... Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра, без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали наши границы...                Александра Павловна зажимает рот рукой. Недобров стоит рядом с ней, приобняв ее за плечи. Лицо его спокойно, но мертвенно бледно. Около виска снова бьется жилка, выдающая всегда, что он волнуется. Мы замерли, выпучив глаза. Самойлов вцепился в ветку, дрожащей рукой держит он радио.                 — ... Подвергли бомбардировке города Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие...                 Украдкой обвожу взглядом всех. Александра Павловна утирает слезы. Недобров закусил губу, нервно теребит запонку. Одноклассники все еще стоят с открытыми широко глазами.                  — ... Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!                  — Что же теперь... Теперь что?.. — тихо спрашивает Александра Павловна, достав платок.                  — Не знаю, — также тихо отвечает ей Старик. — Теперь война...                  Нас отсылают домой, просят передать родителям, что сегодня в восемь собрание. Идем пришибленные, затихшие. «Война! Война! Война... — колотится в висках и в сердце. — Что же теперь?.. Война...».