Глава III

               Уже сгладился в нашей памяти инцидент с карикатурой. Больше мы их не рисуем. Но по-прежнему подпиливаем ножки стула, ломаем перья и разбавляем чернила. По-прежнему передразниваем нашего Старика, корчим рожи, когда он отворачивается. Но что-то уже не так. Видимо, мы свыклись с ним... А рогатку Самойлова я не взял.

               Последний день перед каникулами. Сижу и рисую стенгазету. Уроки закончились, и можно спокойно украсить класс к Новому Году. Обычно, класс всегда украшали учителя. Но тут Александр Яковлевич вдруг предложил мне нарисовать газету. А рисовать я всегда любил.

               Недобров выстригает снежинки. Александра Павловна делает гирлянду. Нина Алексеевна, учительница немецкого, развешивает еловые ветки.              Украдкой наблюдаю за преподавателями. Они совсем другие сейчас. Смеются, перебрасываются шутками, только им и понятными, вспоминают что-то... Даже Недобров улыбается, и черты его острого лица сглаживаются. Но он улыбается мало, большей частью погруженный в тонкую работу. Узор выходят из-под его руки, и снежинки получаются словно живые.              — Александр Яковлевич, да что же вы волком сидите, — Нина Алексеевна втыкает еловую лапу над дверью, и на меня сыплются несколько иголок.              — Год тяжелый, — вздыхает учитель. — Много чего случилось.              — Это потому, что он високосный, — отзывается Александра Павловна. — А вот следующий, 1941 год, будет легче.              — Да и на душе тяжело... — продолжает Недобров. — Не знаю, почему. Новый Год, а у меня чувство, будто бы...              В дверь заглядывает наш почтальон. Он весь в снежной пыли.              — Александр Яковлевич, а Александр Яковлевич, — обрывает он Старика. — Телеграмма вам.              Недобров оставляет снежинку и встает, улыбаясь. Слова нашей учительницы, видно, чуть приободрили его. Или же он просто решил снять эту маску обыкновенной холодности. Он небрежно берет телеграмму, смотрит на нее... Я вижу, как улыбка медленно сползает с его вдруг побледневшего лица. Он комкает депешу.             — Александр Яковлевич?..             Недобров словно не слышит. Он стоит, глядя в пустоту. Только бьющаяся жилка у виска выдает его волнение. Учитель с усилием поднимает глаза и тотчас отводит их. Затем молча оставляет класс. Тишина. Я продолжаю рисовать, украдкой слежу за Ниной Алексеевной и Александрой Павловной. Они молчат, каждая занята своим делом. Только на лицах их уже нет радости. Будто бы птица печали пролетела в комнате и задела всех своим темным крылом.              Я заканчиваю газету. Последний штрих, и она остается сохнуть на столе. Прощаюсь тихо и выхожу. В коридорах уже темно и никого нет. Иду медленно, глядя на школьные стены, на пол, вдыхаю ставший родным запах мела... Одеваюсь тоже долго. Мне не хочется уходить. На улице уже улеглась метель, но снег еще идет, и тут, в школе, так уютно...              Нехотя, наконец, выхожу. Я иду тихо и вдруг замечаю Недоброва. Учитель сидит на скамейке во дворе школы. Он сидит сгорбившись, обхватив голову руками. Снег падает и не тает на его пальто. Шапка лежит около его ног, видно упав с головы. На волосах его застывают снежинки, очки съехали совсем к носу.              Замираю, глядя на него во все глаза. Вдруг хочется подойти, коснуться его плеча, как делает это моя мама. Но я не могу сдвинуться с места. Никогда еще я не видел человеческого отчаяния, горького, бездонного... Что-то шевельнулось в моей совсем еще детской душе. Он несчастен, наш Старик. И не строгий он вовсе. Он хочет научить нас... А мы не хотим, чтобы он нас научил...              Александр Яковлевич сидит долго. Он замер, словно статуя. У меня затекают ноги, мороз щиплет щеки, и я тихонько прошмыгиваю мимо. Бегу домой, где меня уже заждались.             Дома весело и шумно. Играет граммофон, и из головы выветривается сегодняшнее происшествие. Я веселюсь со всеми.             Но ночью снова перед глазами возникает Александр Яковлевич на скамейке, идущий мелкий снег и ветер, треплющий полы его пальто. Невольно задумываюсь. Веселится ли он сейчас? Какой у него дом? Что он делает сейчас?..            Ворочаюсь и не сплю. Во мне очнулась совесть, она грызет меня за все те насмешки над этим человеком. Ощущаю острую вину и за то, что не подошел к нему сегодня, и за то, что постоянно озорничаю... Что за телеграмму он получил?..            Лишь под утро задремываю, но даже во сне я вижу усталое лицо учителя, его согбенную фигуру и валящий снег...                                                                                               ***            Пролетает зима. Утром я все чаще просыпаюсь от торопливой звонкой капели, от щебета шумных птичек, от солнца, светящего мне в глаза. Весна вступила в свои права неожиданно. Незаметно. Вчера вечером, когда я ложился спать, на дворе была еще зима. Она разрисовала окна серебряными узорами. А сегодня уже весна. Она словно губкой стерла зимнее волшебство со стекол. Но я не расстраиваюсь. Я люблю весну.           Бегу в школу. Я прихожу раньше всех. Нашего Недоброва нет. Он уехал перед Новым Годом и пока не вернулся. На наши вопросы, когда вернется Старик и что случилось, Александра Павловна ничего не отвечала.           В классе светло и просторно. Доска блестит на солнце, вымытая кем-то чисто-пречисто. Я один в классе. Смотрю на доску, и мне безумно хочется взять мел и нарисовать на ней что-то такое... Даже не знаю, что именно. Просто хочется.           Оглядевшись воровато, беру мел и быстро начинаю рисовать. Сами из-под моей руки появляются деревья, солнце, река... Ее воды бурлят, ломают лед, мутная вода вырывается наружу и несет льдины вниз по течению. Сияет весеннее солнце, и я уже собираюсь нарисовать чайку, но тут на плечо мне ложится чья-то рука.           Вздрагиваю. Мне не нужно оборачиваться, я и так знаю, кто это. Александр Яковлевич вернулся. Недобров молча смотрит на нарисованную мной картину.          — Вам, молодой человек, следует всерьез заняться рисованием, — произносит он. — У вас есть... Кхм... Искра.          Оборачиваюсь все же и едва не ахаю. Как изменился Недобров. Лицо его осунулось. Волосы совсем седые. В строгих глазах все еще плескается грусть. Около губ легла складка. Я молчу. Не знаю, что мне сказать. Я растерян.         — Даже жаль стирать, — продолжает Александр Яковлевич. — Да... Пожалуй, мы сегодня напишем сочинение, а картина пусть побудет на доске.          Не верю своим ушам. Наш Старик отходит и начинает раскладывать листочки. А я стою и почему-то улыбаюсь. Сам не знаю отчего, но я рад, что Александр Яковлевич вернулся.