Глава II

             Война учителю начинается. Мы каждый урок издеваемся, как можем. Разбавляем водой его чернила, подпиливаем ножки стула, надламываем перья, однажды кто-то дерзкий даже принес и бросил ему на стол грязь. Недобров, не повышая голоса, стыдит нас, но мы пропускаем все мимо ушей.            Вскоре кто-то предлагает новый способ. Мы теперь встаем раньше обычного, бежим в школу и рисуем на доске карикатуру на Старика. Он всегда предстает на ней в своем старом пиджаке, согбенным, в огромных очках, с крючковатым носом. Обязательным элементом становится указка в руках. А в этот раз мы еще и нарисовали его с взъерошенными волосами.            Довольные своей работой, разбегаемся по своим местам. Вот входит Александр Яковлевич. Он невозмутимо смотрит на очередную карикатуру и ровным голосом просит:            — Дежурный, приведите в порядок доску. Готовимся к уроку.            Следим за дежурным. Он смачивает тряпку в мыльной воде, а затем моет доску. Со злорадством наблюдаем, как Недобров берет мел, а тот не пишет. Учитель проводит пальцем по доске и вздыхает.             — Снова натерли доску мылом?             Мы сидим с серьезными лицами. Делаем вид, будто бы тут вовсе не причем. Александр Яковлевич промывает тряпку и вытирает мыло с доски. Пишет число. Я мысленно отмечаю, что до каникул недолго. Скоро Новый Год...             Пролетает незаметно урок. Недобров не спрашивает меня, и я витаю в облаках. Звенит звонок, и мы гурьбой бежим в коридор. Я немного задерживаюсь в классе и выхожу последним. Повернув голову. Замечаю вдруг Старика, разговаривающего с Александрой Павловной. Оба они мило улыбаются друг другу, говорят в полголоса, смеются... И в моей голове созревает план.             На следующее утро на доске красуется новая карикатура: Недобров вместе с Александрой Павловной. Они держатся за руки и улыбаются. Весь класс одобрительно смеется. Кто-то свистит, кто-то аплодирует, Слышно отовсюду:             — Браво, Гришка-а! Виват Гришке-е-е!             Я стою довольный, глядя на дело своих рук. Вдруг слышится женский вскрик и грохот падающих тетрадок. Александра Павловна стоит бледная, с трясущимися губами. Она закрывает лицо руками и выбегает из класса.             Через несколько минут входит Недобров. Он удивленно смотрит на разбросанные тетради — видно он попросил нашу учительницу занести их, а затем столкнулся с ней в коридоре. Медленно поднимает взгляд и останавливает его на доске. Александр Яковлевич стоит некоторое время, затем выходит из класса.             Мы сидим притихшие. Осознаем размер нашей выходки. Нам страшно. Мы ведь и понятия не имеем, что сделает теперь Старик. Ведь и до исключения не долго...             Проходит минут пятнадцать, и учитель возвращается в класс. Он оглядывает нас всех. Холодное спокойствие его не предвещает ничего хорошего.              — Чья работа? — спрашивает он наконец.              Тихий вопрос звенит в тишине зловещим громом, предвещающим близкую грозу. Все молчат. Никто не сдает меня.               — Чья работа? — повторяет громче Александр Яковлевич. Голос его становится сердитым. — Мальчики! Ну будьте мужчинами.               Тишина. Кто-то мнется неуверенно с ноги на ногу, кто-то смотрит в потолок, кто-то на носки своих ботинок.               — Хорошо... Очень хорошо... — ставя ударение на каждое слово и проговаривая каждый звук, произносит Старик. — Очень хорошо! Как дурачиться, так вы все смелы, а так отвечать, так все трусы?!                Я больше не могу терпеть. Виноват один я, а не весь класс. Делаю шаг вперед, гордо вскинув голову. Мне кажется, будто бы я Овод, и я стараюсь соответствовать любимому персонажу. Встречаюсь взглядом с Недобровым, и тут романтический образ разбивается о камни суровой реальности. Но за спиной слышу одобрительные перешептывания, затылком чувствую восхищенные взгляды, и мне нельзя потерять свой торжественный вид.              — Шорохов... Прелестно... Кто еще? — холодно спрашивает учитель.              — Я один.              — Один, — Александр Яковлевич оглядывает класс еще раз. — Прелестно... Останетесь после урока... Приведите доску в порядок. Начнем урок.              Когда он отворачивается, я корчу рожу. Пытаюсь скрыть свой страх за этим бахвальством. И снова слышу перешептывания, льстящие моему самолюбию. Я считаю себя правым, и страх потихоньку улетучивается. Не в первой же остаюсь после уроков?..              И вот я стою один в пустом классе, с вызовом смотрю на Недоброва. Старик сидит за столом, барабанит молча пальцами по тетрадке перед ним. Оба молчим, рассматривая друг друга. Так оценивающе смотрят друг на друга коты перед дракой. И у нас тоже битва, только битва мнений, взглядов, характеров.             — Ну-с... Григорий, — начинает наконец Александр Яковлевич. — Вам не стыдно?              Не отвечаю, дерзко глядя ему в глаза. Мне ни капельки не стыдно. Наоборот, я чувствую себя героем. Данька Самойлов, главный задира, на перемене хлопнул меня по плечу и пообещал подарить мне его рогатку. А она стреляет дальше всех.              — Я могу терпеть карикатуры на себя, — спокойно продолжает Недобров. — Но зачем же вы обидели Александру Павловну? Довели ее до слез, молодой человек...              Краснею. Я совсем не хотел обидеть нашу учительницу. Уши мои становятся пунцового цвета. Учитель несколько раз поцокивает языком — верный признак осуждения. Как же хочется сейчас его передразнить! И это его «прелестно», и это щелканье языком, и то, как он по тетрадке стучит! Но я не могу. Мне жаль Александру Павловну. Я хотел лишь побольнее поддеть Старика, а оно вон как вышло.               — Стыдно, молодой человек, в вашем возрасте и так вести себя. Идите и извинитесь перед ней, — качая головой, произносит Александр Яковлевич.               Я не двигаюсь. Меня словно пригвоздили к полу. Страшно теперь поднять глаза. Кажется, что он прожжет меня сейчас глазами. Чувствую, что учитель еще что-то хочет сказать, но молчит.               — Идите, Шорохов, — снова повторяет он странным звенящим голосом.               Плетусь к двери.               — Хотя постойте, — вдруг слышу. Замираю, чувствуя, как трясутся руки. Если он решит задержать меня в школе на час, то мне влетит дома. — Постойте, Григорий... Подойдите.               В первую секунду мне кажется, что он собрался надрать мне уши. Но Недобров даже не встает. Я подхожу и останавливаюсь напротив стола. Александр Яковлевич оглядывает меня еще раз, и мне чудится, будто по лицу его пробегает тень улыбки.               — Вы хорошо рисуете, Григорий, — Старик чуть щурится. — Направьте же свой талант в более ... мирное русло. Идите.               Я пулей вылетаю из класса, забегаю быстро к Александре Павловне и, смущенно пробормотав извинения, несусь домой, шлепая по снегу, окропляя пальтишко грязью. Дома иду в свою комнату и мастерю деревянную лошадку — в подарок учительнице в знак извинения. И уже незаметно в душе моей зарождается уважение к Недоброву