Глава I

               Серое декабрьское утро. Туманный зимний свет заполняет комнатку. Идет мелкий снег, похожий на манку. Он стелет белый ковер по только что выметенному двору. Баба Маня берет свою лохматую метлу и начинает мести его, поднимая алмазную снежную пыль. Она блестит в тусклых лучах, облепляет тулуп и делает бабу Маню похожей на снеговика.

              Сидят нахохлившиеся воробьи на окне, чирикают тихонько. Холодно бедняжкам. Сквозь сон слышу, как где-то внизу в двери скребется большой дворовый пес Гудька. Есть просит... Значит, пора вставать, не то я опоздаю на урок.

               Вылажу с трудом из теплой кровати. Шлепая босыми ногами, иду умываться. На столе уже дымится горячая каша. Зевая и потягиваясь, принимаюсь за нее.               — Масла-то положь, — говорит мне мать, накладывая кашу сестре. — Да хлеба возьми.               Со вздохом я беру кусочек масла и опускаю его с ножа в тарелку. На каше расползаются желтые разводы. Размешиваю ее ложкой, подперев голову.               — Ну, ýже тебе дуться-то, ешь, — мать ставит тарелку сестры на стол.                А я и не дуюсь. Спать просто хочется... Но матери я это не говорю. Она сразу ворчать начнет, дескать опять до поздней ночи сидел и читал в темноте. С утра не хочется ссориться. Потому быстро доедаю кашу и бегу одеваться. Снова опоздаю — снова станет ругаться Александра Павловна.                Хватаю свою связку книг, перья и, на ходу надевая ушанку, бегу в школу. Гудька увязывается за мной, бежит, гавкает задорно, ластится. Я отталкиваю его морду и продолжаю свой бег.               — Гришка-а-а, тетрадку оброни-и-ил! — кричит мне вслед баба Маня.                Но я уже не возвращаюсь за ней. Без тетради можно пережить один урок. А вот опоздать в школу нельзя. Сегодня — знаменательный день. К нам приезжает какой-то столичный учитель, он будет учить нас чистописанию. Прошлый учитель, Николай Сергеевич, был добрым человеком, всегда делал нам поблажки, и всем нам безумно было жаль, что он уходит.                Это, правда, не могло умерить нашего любопытства по поводу нового учителя. На всех переменах мы собирались и шептались, думая, а каков же он будет. Как будет учить нас? Как его зовут? Откуда он родом? Как выглядит? Все эти вопросы не давали покоя, и даже ночью я видел во снах этого таинственного человека. То он появлялся молодым и только-только из университета, то полным мужчиной вроде нашего Николая Сергеевича.                Но реальность потрясла нас всех.                Вбежав в класс, я с размаху кидаю книги на парту. Успел до звонка! Есть даже время все разложить и приготовиться к уроку. Начинаю быстро развязывать узелок еще твердыми от мороза пальцами. Краем уха слышу неодобрительное поцокивание языком.                — Вы, юноша, неуважительно относитесь к книгам, — слышится голос из-за спины.                 В классе воцаряется тишина. Я резко оборачиваюсь. Позади меня стоит высокий сухощавый старик в круглых очках. У него было слегка желтоватое гладко выбритое лицо, холодные серые глаза смотрели испытывающее из-за стекол. Он немного сутулится, старенький пиджак резко подчеркивает его острые плечи. Орлиный нос прибавил к этому взгляду суровость. Черные, словно смоляные, волосы с проседью указывали, правда, что я ошибался в своем суждении, и ему было за сорок, но никак нельзя было назвать его стариком. Но именно так мы и прозвали его впоследствии. Старик.                Я робею, опускаю взгляд. Старик качает головой, поправляет свои очки и, подняв упавшую у меня книгу, кладет ее на парту. Затем идет в середину комнаты. Все следят за ним напряженными и любопытными взглядами.                — Здравствуйте... Садитесь, — ровным голосом говорит он, оглядывая класс. — Давайте знакомиться... Недобров, Александр Яковлевич.                В классе пошел шумок. Учитель резко хлопнул в ладоши, и снова установилось молчание.               — Спасибо. Сейчас я каждого попрошу встать и назвать свое имя и фамилию. А покуда запишите сегодняшнее число...                Мы открываем тетради и усердно выводим — одиннадцатое декабря. Каждый встает, когда до него доходит очередь. Называет свои имя и фамилию. Александр Яковлевич смотрит на него несколько секунд, кивает головой и просит: «Следующий». Дошла очередь и до меня.                — Шорохов Гришка... Григорий, — тут же поправляюсь я.                Учитель смотрит на меня, и я чувствую, как у меня подгибаются ноги под его тяжелым взглядом. Глупость сморозил, сам знаю, но зачем же так смотреть?.. Но вот он отводит взгляд и просит соседа по парте назваться. Я сажусь, беру перо и понимаю, что у меня дрожат пальцы.                Начинается урок. Слышно, как трещат дрова в круглой печке-голландке. Сидят девочки с одинаковыми косичками, мы, мальчишки, еще заспанные и растрепанные... Висят на вешалке в углу пальтишки и шапки. Недобров вызывает по очереди то больших, то маленьких, чтобы успеть всех научить. Смотрит пристально на каждого вызванного к доске ученика.                Он запомнил всех. Каждого по имени и фамилии. К каждому обращался на вы, глядя то одобрительно, то сурово.                Я отвлекаюсь немного, толкаю соседа локтем. Мы начинаем тихонько препираться, кто первый начал. И тут громкий голос Старика обрывает нашу игру.               — Шорохов, к доске.                Сердце падает в пятки. Я встаю и подхожу к доске. Беру мел.                — Пишите... — задумчиво говорит учитель, глядя то ли на меня, то ли куда-то сквозь. — Какое русское дерево берёза! Это воистину крестьянское дерево. В ней есть всё: и бабий ситцевый платок, и побеленная хата, и половик, и холщовая рубаха... Ай-яй-яй, сколько же запятых вы пропустили.                Это обращение на вы смущает меня еще больше, чем его замечание. Я краснею до кончиков ушей и опускаю глаза. Хочется провалиться под пол.                — Когда ставится запятая? — спрашивает меня Александр Яковлевич.                Я молчу, глядя в темные обшарпанные доски. Я не знаю. Всегда ставил запятые как-то инстинктивно, не задумываясь.                — Так когда же ставится запятая, Шорохов? — продолжает допрос Старик.                — Они ставятся перед «который» и «что»... — едва слышно шепчу.                — Еще? — он смотрит на меня поверх очков. Я сжимаю мел в руке так, что он крошится на пол.               — И... когда перечисление...               — Еще?               Я молчу. Это все, что я помню. Александр Яковлевич неодобрительно качает головой. Он не собирается отпускать меня. Учитель начинает спрашивать меня о других знаках препинания. «Когда ставится восклицательный знак? Когда вопросительный? Когда нужно нарисовать двоеточие, а когда точку с запятой?» — сыпется на меня градом. А я молчу, я даже не знаю, что такое точка с запятой.               — Плохо... — Недобров качает головой. — Садитесь.              В тот день я получил кол и оскорбление. Я никогда не получал ниже четверки. Предложение было слишком сложным! И вообще, чего он со своими запятыми? Не проходили мы такого.              Весь класс за урок невзлюбил Старика. Он не давал нам никаких поблажек, все наши работы были исчерканы красными чернилами и замечаниями, а мы на каждом уроке твердили правила под его холодным взглядом. Он кивал головой, если мы говорили правильно, а если несли чушь, то начинал барабанить пальцами по столу, снимал и протирал очки, иногда постукивал указкой по руке. Мы ненавидели эту его манеру. И вот, когда он в очередной раз вызвал и «завалил» ученика, мы решили объявить ему войну. Тогда нам еще не было известно, какой золотой человек был наш Недобров Александр Яковлевич.