Глава 3

Дверь подъезда захлопывается за мной с тяжёлым металлическим вздохом. И в этот самый миг я замечаю: снег перестал падать. Словно кто-то наверху решил обо мне позаботиться. Спасибо, кто бы ты ни был.

Я иду по городу в сторону кафе, и с каждым шагом внутри разрастается тихая, ноющая тяжесть. Влюблённые парочки попадаются на каждом углу: держатся за руки, шепчут что-то на ухо, смеются, дарят цветы. Сегодня я могла быть среди них. Могла, но не стала.

Глаза начинают предательски щипать. Внутри поднимается липкая, солёная волна, но я заставляю себя выдохнуть и прогнать мысли прочь. Не сейчас, не здесь.

А потом происходит то, что я не планировала.

Ко мне подходит незнакомый парень. Лет двадцати, с открытым лицом и лёгкой улыбкой. Он, наверное, заметил, как я иду, глядя в асфальт и сжимаю сумку слишком сильно, стараясь не разреветься. Решил, что такую грусть нельзя оставлять без внимания. Протягивает мне шоколадку и валентинку — маленькую, красную, с милым сердечком.

— Просто захотелось вас порадовать, — говорит он.

Почему меня? Вокруг столько красивых девушек. Но он выбрал именно меня, грустную, растрёпанную, почти готовую расплакаться посреди заснеженной улицы.

От простой шоколадки и маленькой открытки внутри вдруг стало очень тепло. Немного по-детски, может быть даже глупо, но до слёз приятно. Я улыбнулась — впервые за сегодняшний день по-настоящему, не через силу.

Моя улыбка и загоревшиеся глаза — вот что он видит в последний миг. Кивает, будто говорит себе: «Задание выполнено». Разворачивается. Один шаг. Второй. Замирает. Оборачивается наполовину, и голос звучит уже со спины:

— В такой день красивая девушка не должна грустить.

И уходит. Растворяется в толпе, даже не спросив, как меня зовут.

Мне никогда не дарили валентинок. Даже в школе, когда все обменивались этими бумажными сердечками, мой столик оставался пустым. И вот, спустя столько лет, мне её подарил незнакомец с добрыми глазами. Человек, который ничего от меня не ждал взамен.

Этот светлый парнишка оказался очень даже неплохим. Кажется, о нём я буду вспоминать весь остаток дня — просто потому, что больше ничего хорошего пока не случилось. Но этого одного маленького «хорошего» оказалось достаточно, чтобы внутри перестало ныть.

Теперь я иду по городу с шоколадкой в кармане — сжимаю её так крепко, будто она может исчезнуть, стоит лишь ослабить пальцы. Чувствую, как края фольги впиваются в кожу, как тепло моей руки медленно размягчает плитку. Валентинка тихо лежит на дне сумки. Не помню, что на ней написано. Кажется, просто «С днём влюблённых» или что-то ещё более простое. Но почему-то именно эта дешёвая, ничего не значащая открытка греет мне душу сильнее, чем могли бы согреть любые дорогие подарки.

Всё-таки через некоторое время мне удаётся попасть в это замечательное кафе. Оно прячется на тихой улочке, будто специально для тех, кто ищет убежище от праздничной суеты. Стеклянная дверь поддаётся легко, и внутри меня встречает тёплый полумрак, запах свежесваренного кофе и тихое позвякивание чашек. Я выбираю столик у самого окна — люблю смотреть на улицу, оставаясь в тепле.

Сажусь, кладу сумку на соседний стул и только тогда замечаю, что за окном снова пошёл снег. Крупные, ленивые хлопья кружатся в воздухе, оседая на подоконнике, на капотах припаркованных машин, на шапках прохожих, которые никуда не спешат. Хорошо, что я успела зайти. Ещё немного — и мои щёки, и без того розовые, будто их тронул акварельный кистью сказочник, превратились бы в настоящие карамельные яблоки — красные, блестящие, похожие на те, что продают у моря в сувенирных лавках рядом с пляжем. Я представляю себя со стороны и тихо усмехаюсь. Хотя, наверное, это было бы даже красиво.

Пальцы всё ещё холодные, я прячу их в рукава пальто и смотрю на снегопад. За соседним столиком девушка с тюльпанами ждёт кого-то, нервно поправляя волосы. У барной стойки мужчина читает книгу и потягивает американо. А я сижу и чувствую, как внутри потихоньку оттаивает что-то, что замёрзло ещё вчера.

Проходит пара минут, и к моему столику бесшумно приближается официантка. Её голос звучит мягко, будто она не хочет нарушать эту хрупкую тишину.

— Доброе утро, вы уже готовы сделать заказ или мне подойти позже? — голос официантки звучит мягко, в нём нет назойливости. Только лёгкое, почти неуловимое участие. Она смотрит на меня с тёплой улыбкой, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— Здравствуйте, мне, пожалуйста, сырники со сгущёнкой и…

Я замолкаю. Зависаю над меню, перебираю строчки, но глаза скользят по ним, не цепляясь. Кофе? Чай? Горячий шоколад? Что я вообще хочу сегодня? Официантка ловит паузу, но не торопит. Вместо этого мягко заводит разговор:

— Сегодня у нас действует скидка на горячее какао. Сверху на пенке — натёртый вручную шоколад. До вас уже несколько посетителей взяли и очень хвалили. Не хотите попробовать?

Я смотрю на неё, и что-то внутри откликается. Вручную натёртый шоколад. Тёплая пенка. Почему бы и нет? Тем более что кофе я пью каждое утро, а какао — это что-то забытое, почти детское. То самое, от которого становится спокойно и уютно, будто на кухне у бабушки.

— Прекрасно, — говорю я. — Давно не пробовала этот напиток. С удовольствием вспомню, какой он на вкус.

— Отлично. Сырники со сгущёнкой и какао будут готовы через двадцать минут.

Она кивает, забирает меню и бесшумно удаляется. Я остаюсь одна за столиком. Снег за окном всё идёт. А я смотрю на пустую салфетницу и думаю: какао — это, наверное, правильный выбор. Сегодня мне нужно не взбодриться, а согреться.

Время, как назло, тянулось медленно. Секунды растягивались в минуты, минуты — в вечность. Я смотрела то на заснеженное окно, то на других посетителей, пытаясь убить эту томительную паузу. Пальцы машинально гладили шоколадку в кармане, но даже она не спасала от скуки.

Краем глаза я заметила пару за соседним столиком. Они сидели так близко друг к другу, что между ними почти не оставалось воздуха. Парень что-то шептал своей девушке, а потом взял вилку и отправил в её рот кусочек пирожного. Она смотрела на него с таким выражением — будто он самый лучший мужчина, которых больше не повстречаешь.  Ресницы хлопают, губы трогает едва заметная улыбка, и весь мир для неё сейчас сузился до размеров этого столика.

Я хотела отвернуться, но не смогла. Что-то было в их лёгкости, в этой домашней, почти детской игре, отчего невозможно было отвести взгляд.

Тут случилось то, от чего я тихо посмеялась. Парень промахнулся. Совсем чуть-чуть, но крем от пирожного — воздушный, белый, как первый снег за окном — шлёпнулся прямо на щеку его девушки. Она замерла. Я ожидала, что начнёт вытираться салфеткой, может, слегка надуется, но нет.

Он не растерялся ни на секунду. Просто медленно провёл пальцем по её щеке, собирая сладкое пятно. Потом, не сводя с неё глаз, облизнул и продолжил кормить. Как ни в чём не бывало.

Девушка рассмеялась. Негромко, почти беззвучно, но я услышала. Потому что в этом смехе было всё: и счастье, и доверие, и та особая близость, когда можно быть глупыми, неуклюжими, нелепыми — и тебя за это только сильнее любят.

Где-то там, внутри, кольнуло — то ли завистью, то ли теплом. Но я быстро отогнала это чувство. Пусть кто-то сегодня счастлив. Может, это знак, что и я когда-нибудь снова научусь смотреть на кого-то такими же хлопающими глазами.