Глава 2

14 февраля

Свет пробился в комнату робко, словно боялся разбудить. За окном — серое, ещё не проснувшееся небо. Где-то внизу уже проехала первая машина, хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Жизнь шла своим чередом. Моя — замерла на паузе.

Я лежала на боку, поджав колени к груди. Плед сполз на пол ещё ночью — не хотелось его поднимать. Телефон молчал. Не ждала звонков, не ждала сообщений. Даже уведомления от приложений казались лишними.

Тишина в квартире такая густая, что слышно, как тикают настенные часы в коридоре. Обычно я их не замечала. Сейчас каждый тик — как шаг.

Потом я всё-таки сажусь. Свешиваю ноги с кровати, щупаю ступнями холодный пол. Ламинат противно холодит подошвы, но это даже хорошо — возвращает в реальность. Я сижу так с минуту, глядя в одну точку на стене. Обои в мелкий цветочек. Мы клеили их вместе. Я держала рулон, он резал. Потом я сказала, что ромашки криво получились, а он ответил, что идеально не бывает.Он был прав, идеально не бывает.

Кухня встречает меня полумраком. Жалюзи на окне опущены, в раковине — вчерашняя кружка с остатками чая. Чайник холодный. Я открываю холодильник — изнутри пахнет ничем. Полки почти пустые: пластмассовая коробка из-под салата, половинка лимона в пакетике, сыр, который просрочен ещё неделю назад. Даже хлеба нет. Я постояла какое-то время и тихо выругалась сквозь зубы. Готовить всё равно не хотелось. Но и оставаться голодной — тоже, поэтому пришлось собираться.

Захожу в ванную. Здесь ещё прохладно, кафель холодит босые ступни, но вода быстро наполняет воздух паром. Тёплая струя бьёт в раковину, пахнет молочным мылом и мятной зубной пастой. Чищу зубы машинально, почти не думая. Прополаскиваю рот, вытираю губы и только тогда поднимаю глаза к зеркалу.

На меня смотрит чужая. Бледное лицо, тёмные круги под глазами — ночь не прошла даром. Волосы торчат в разные стороны: рыжие, непослушные пружинки, которые мама всегда велела заплетать. «С такой гривой нужно что-то делать», — звучит в голове её голос.

Красная помада ложится на губы плотным, бархатистым слоем. Яркий мазок на почти белом лице — как первый цветок после долгой зимы. Чёрная тушь делает два коротких движения: ресницы темнеют, удлиняются, взгляд из усталого становится глубоким, почти острым. Я крашусь не для для прохожих. Не для того, чтобы понравиться. Сегодня — только для себя. Чтобы, глядя в зеркало, не отвернуться. Чтобы не стыдно было встретиться с собственными глазами.

Волосы расчесала, но укладывать не стала. Рыжие, с медным отливом, они падают на плечи тяжёлыми волнами, закрывают ключицы, касаются щёк. Я встряхиваю головой — и волосы летят во все стороны.

В спальне на стуле висит белое пальто. Плюшевое, мягкое, тёплое — если закрыть глаза, можно представить, что это чьи-то объятия. «Ты в нём как облако», — сказал он тогда в примерочной. Горел яркий свет, продавщица устало ждала у кассы, а он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на земле.

Надеваю пальто — и оно обнимает плечи, укутывает спину, прячет шею. Пахнет стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимым. Может быть, тем самым днём. Может быть, свободой. Может быть, тем, что уже никогда не вернётся.

В прихожей сажусь на низкую скамейку. Беру с полки свои чёрные полусапожки — надёжные, привычные, те, в которых я исходила не один километр и надеваю. Сумка открывается под пальцами почти беззвучно. Проверяю на ощупь: ключи тяжелеют на дне, карта — в потайном отделе, помада ждёт в боковом кармане. Всё лежит там, куда я положила их ещё вчера.

Выдыхаю — долго, глубоко, так, будто выпускаю из груди всё, что там застряло за последние дни.

Поднимаюсь. Поправляю воротник — он всё норовит завернуться, словно не решается отпустить меня на холод. Провожу ладонью по рукаву, разглаживая невидимые складки.

Дверь — последнее, что ещё держит меня здесь.