Глава 11

Ночь в поселении была не чёрной, а густой и серой, как будто кто-то натянул на небо грязный ватин. Лола ждала, пока в доме стихнут все звуки — мерные шаги отца по коридору, тихий голос матери, что-то нашептывающей Веронике за стенкой. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно по всему дому.

Она осторожно приоткрыла дверь. Коридор был пуст, освещён лишь тусклым ночником в виде креста у двери в ее комнату. Лола кралась на цыпочках, прижимая к груди дневник, будто он мог её защитить. Она миновала лестницу, проскользнула на кухню и через заднюю дверь вышла во двор.

Воздух был неподвижным и сладким. Во дворе никого. Сарай стоял в глубине участка, его покосившиеся тёмные очертания напоминали спящее животное. Дверь, как и тогда, десять лет назад, была приоткрыта.

Лола подошла и замерла на пороге. Внутри пахло сыростью, прелой соломой и чем-то ещё — озоном, будто после грозы.

— Заходи. Тихо, — мужской голос прозвучал из темноты, негромко, но чётко.

Она застыв от страха хотела закричать, но крик не шел. Луч фонарика выхватил из мрака лицо парня с молитвы. Он сидел на перевёрнутом ящике, прислонившись к стене. Его лицо было усталым, но глаза горели живым, острым вниманием. Поняв, что это человек, она вошла.

— Я Рома, — представился он.

— Лола.

— Знаю.

— Откуда? — Она нахмурилась.

— От неё, — Рома выдохнул и отвёл взгляд, будто разглядывая что-то в памяти. — От твоей бабушки. Вернее, от той, что притворяется ею.

Лола почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она прислонилась к косяку.

— Что... что ты имеешь в виду?

— Это было месяца три назад, до того, как я сюда попал, — начал Рома, понизив голос до шёпота. — Я был в полном ахуе. Бежал от тварей, потерял своих... думал, что уже сошел с ума. Ну и в развалинах на окраине города, я наткнулся на бабку. В тёмном платке, с добрыми вроде как глазами. Она сидела у маленького костра и варила чай. Пригласила. Говорила тихо, по-матерински. Я, как дурак, обрадовался — живой человек!

Он горько усмехнулся.

— Она была... идеальной. Слишком идеальной. Спрашивала про мою семью, утешала, говорила, что Бог всё видит и всё устроит к лучшему. А потом... она начала рассказывать историю. Про свою внучку. Назвала имя — Лола. Говорила, что девочка несёт на себе тяжкий груз, что она винит себя в чём-то ужасном. Рассказала про арку. Про мокрую плитку. Про совочек. Про то, как девочка не пришла помочь, потому что пошла гулять. И как она, бабушка, простила её. Простила сразу, ещё до падения. Но девочка этого не знает, и от этого её вина только сильнее.

Лола стояла, не дыша. Каждое слово било прямо в сердце. Это были её самые сокровенные, закопанные глубоко страхи.

— Она говорила об этом с такой показной любовью. Ну тут сразу понял, что че-то она темнит. — Голос Ромы дрогнул. — Но я чувствовал, как моя вина за то, что не успел... мне захотелось ей верить. Захотелось, чтобы кто-то вот так же, просто так, простил и меня. Я потянулся к её руке... а она смотрела на меня, и в её глазах, в самой глубине, было не сострадание, а... голод. Холодный, бездонный голод. И я вспомнил правило. В последний момент. Отдернул руку.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Она не расстроилась. Просто тихо сказала: «Ничего, сынок. Рано или поздно ты примешь нашу любовь. Все принимают. Все на своих местах». А потом добавила: «Может, ты ещё встретишь мою Лолочку. Если встретишь — передай, что бабушка её любит. И ждёт». И ушла. Просто растворилась в темноте.

— Зачем... зачем она тебе это рассказала? — прошептала Лола.

— Чтобы ты поверила, — безжалостно пояснил Рома. — Когда я увидел тебя на молитве, я понял — это ты. Как будто мне вложили в голову: Это она! Я обязан! И я знал, что рано или поздно «бабушка» появится здесь, в поселении, специально для тебя. Мне она рассказала твою историю, чтобы, когда я тебя встречу, я мог стать... проводником. Чтобы ты поверила мне, а через меня — ей. Это многоходовка. Они работают на опережение. Я тебе сейчас все это выдал и не понимаю... я не должен был делать это. Но сделал, это все твоя ебучая бабка.