Глава 10

«Мир снаружи болен. Он полон хаоса, страха, неверия. Но здесь, в «Рассвете», мы возрождаем истинные ценности. Семью. Веру. Покорность воле высших сил. Здесь нет места эгоизму, злым помыслам, сомнениям».

При словах «сомнения» его взгляд, казалось, мягко скользнул по Лоле, а затем еще по нескольким людям из зала. Или ей показалось?

«Сомнения — это яд. Они разъедают душу изнутри. Они заставляют нас отвернуться от любви тех, кто о нас заботится. Помните: всё, что происходит — к лучшему. Всё на своих местах. Ваша задача — принять эту любовь. Открыть ей своё сердце. И тогда вы обретёте покой. Истинный, вечный покой».

Лола чувствовала, как слова впитываются в кожу, как мазь. Как туман в голове густеет, превращаясь в тяжёлую, тёплую повязку на глазах. Рядом с ней мама тихо вздохнула, её лицо сияло умиротворением. Отец неподвижно кивал. Вероника сидела, как статуя, но её рука в руке Лолы была ледяной и мокрой от пота.

«А теперь давайте споём, — сказал батюшка, и его голос приобрёл торжественные, гипнотические ноты. — Сплотим наши голоса в единой молитве».

Зал замер, а затем из каждой груди вырвался звук. Не песня. А монотонное, протяжное гудение. Один и тот же звук на одной ноте. «О-о-он-н-н». Он наполнял помещение, вибрировал в костях, вытеснял мысли. Это был звук полного отречения. Звук умирания воли.

Лола видела, как рот матери открывается и закрывается в такт. Как отец молитвенно сложил руки. Как у Вероники по щеке скатилась слеза, но лицо её оставалось пустым — тело плакало само по себе, без участия души.

Её собственные губы непроизвольно начали складываться для этого звука. Воздух уже готовился выйти из лёгких, чтобы слиться с общим гулом забвения.

И вдруг — резкий, короткий звук. Кашель. Сухой, надрывный. Он прозвучал как выстрел в этой монотонии.

Это кашлял тот парень. Он сидел, сгорбившись, зажимая рот кулаком, его тело сотрясали спазмы. Звук молитвы дрогнул, на миг прервался. Сотни пар глаз медленно, неодобрительно повернулись к нему. Взгляд батюшки стал твёрдым, как лед.

Парень поднял голову, вытер губы. Его глаза были полны не извинений, а вызова.

— Простите, — хрипло сказал он. — Горло. Со вчерашнего дня першит.

Батюшка смотрел на него несколько секунд. Потом его лицо снова расплылось в улыбке.

— Ничего, сынок. Здоровье — тоже дар. Пой, как можешь. Главное — чтобы от сердца.

Молитва-гудение возобновилась. Но момент был нарушен. Лола не пела. Она сжимала руку Вероники так, что, казалось, раскрошит кости, и смотрела прямо перед собой, в спину впереди сидящего человека, но не видела её. Она видела только одно: она не одна.

Ритуал длился ещё бесконечно долго. Пение, проповедь о покое, ещё пение. Наконец, батюшка благословил всех широким жестом.

— Идите с миром. Помните: вы под защитой. Держитесь друг за друга. Все на своих местах.

Люди стали расходиться тем же безжизненным потоком. Мама взяла Лолу и Веронику под руки.

— Пойдём, доченька. Какое умиротворение, правда?

Лола кивнула, не в силах вымолвить слово. Она искала глазами того парня. Он уже шёл к выходу, пробираясь сквозь толпу. У самых дверей он обернулся. Взглянул прямо на неё. И очень быстро, почти незаметно, провёл пальцем по косяку двери, оставляя невидимый след, и кивнул в сторону выхода.

Потом он растворился в сером потоке.

Выйдя на улицу, Лола, под предлогом поправить шнурки на кроссовках, отстала от семьи на шаг. У косяка двери часовни, на уровне её руки, было нацарапано что-то острым. Она провела пальцами. Это была стрелка и буквы: «Стар. Сар.».

Старик? Сарай? Столовая?

Или… «Старый сарай». Тот самый, куда бабушка Шура несла арку.

Мама обернулась, её улыбка стала напряжённой.

— Лола, не отставай. Пора домой. Тебе надо отдохнуть после такого… насыщенного утра.

Лола догнала их, но в голове её крутился этот сарай. Зачем он оставил эти буквы?Там что-то есть? Она должна была проверить.

Рядом с ней Вероника шла, опустив голову. Но её пальцы, та самая «тёрка», снова начали своё безумное, тихое движение. Стирая кожу. Стирая покой. Настойчиво напоминая, что под толщей тумана всё ещё тлеет огонёк.