Глава 9

Утро не наступило. Серый свет просто сменил серую мглу за окном, будто кто-то включил неяркую лампочку за горизонтом. Лола почти не спала. Каждое шуршание за стеной, каждый скрип дерева заставлял её вжиматься в матрас, пальцы бессознательно искали под ним твёрдый корешок дневника.

В дверь постучали три вежливых, равномерных удара.

— Лола, вставай, — голос матери звучал бодро и неестественно жизнерадостно. — На общую молитву опаздывать нельзя. Это очень важно.

Когда Лола вышла в коридор, её уже ждали. Мама в скромном тёмном платье, с гладко зачёсанными волосами. Отец в чистой, но поношенной рубашке. И Вероника. Сестра стояла, опустив глаза, в таком же платье, как у матери, её косы были перевязаны чёрными ленточками. Она казалась ещё более кукольной, восковой. Но когда её взгляд скользнул по Лоле, в нём на долю секунды вспыхнуло что-то — не испуг, а скорее тревожное ожидание.

— Держись за сестру, — мягко, но настойчиво сказала мама, подталкивая Веронику к Лоле. — Иди вместе.

Пальцы Вероники были холодными и неподвижными. Лола сжала их, пытаясь передать хоть каплю тепла, хоть намёк на «держимся». Вероника не ответила на пожатие.

Они вышли из дома. Поселение «Рассвет» преобразилось. По каменным дорожкам к центру, где стояла небольшая, похожая на часовню избушка, текли люди. Десятки. Мужчины, женщины, несколько детей. Все одеты скромно, чисто. Все шли молча, с сосредоточенными лицами. Но в их молчании не было мира. Была полная, абсолютная покорность. Их шаги отбивали один ритм. Их глаза смотрели в одну точку — на дверь часовни. Это было шествие не живых людей, а марионеток.

Лола чувствовала, как её собственная походка начинает подстраиваться под этот общий шаг. Как дыхание выравнивается. Туман в голове, отступивший ночью, снова начал сгущаться, сладкий и убаюкивающий. Только холодная рука Вероники и острый угол дневника, упирающийся в бок под одеждой, где она его спрятала, не давали ей полностью раствориться.

Часовня внутри оказалась одним большим залом без окон, освещённым тусклыми лампадами. Вместо икон на стенах висели выцветшие фотографии — групповые снимки людей, улыбающихся в камеру пустыми, стеклянными улыбками. «Счастливые моменты». Впереди стоял простой деревянный аналой.

Лолу с семьей усадили на одну из скамей в середине. Она огляделась. Зал заполнялся. Люди рассаживались молча, не глядя по сторонам. Она искала глазами. Искала кого-то, кто, как и она, будет оглядываться. Кто будет сжимать кулаки. Кто будет бояться.

Рядом с ней сидела пожилая пара, держась за руки. Их лица были спокойны, как у усопших. Через ряд — молодая женщина с младенцем на руках. Ребёнок не шевелился и не плакал, просто смотрел в потолок широкими, невидящими глазами.

И тогда она увидела его. Парня. Он сидел на скамье у самого прохода, с краю. Лет двадцати. Тёмные растрёпанные волосы падали на лоб. Он сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Но его плечи были напряжены. И его пальцы — он барабанил ими по собственному колену. Не в такт тихой музыке, которая вдруг полилась из ниоткуда. А свой, сбивчивый, нервный ритм. Живой ритм. Он не был одним из них.

В этот момент он поднял голову. Его взгляд, быстрый, острый, как лезвие, метнулся по залу и на долю секунды столкнулся с взглядом Лолы. В его глазах не было успокоения. Там был адреналин, расчёт и немой вопрос: «Ты тоже живая?»

Лола едва заметно кивнула, опустив глаза. Когда подняла снова, он уже снова смотрел в пол, но уголок его рта был чуть напряжён, будто он получил то, что искал.

Музыка стихла. В зале воцарилась тишина, настолько плотная, что в ней звенело в ушах.

Из-за алтаря вышел человек. Это был тот самый батюшка, который отпевал бабушку Шуру десять лет назад. Тот же седой, с бородой, тот же добрый, усталый взгляд. Он был в простой рясе. Он улыбался.

«Дорогие братья и сестры», — начал он, и его голос был тёплым, бархатным, проникающим в самую душу. Лола почувствовала, как что-то в ней хочет откликнуться на этот тон, расслабиться, довериться. Это был голос авторитета. Голос, который знает, как должно быть.

«Мы собрались здесь, в нашем тихом пристанище, чтобы возблагодарить за ещё один день, что мы вместе. За то, что у нас есть крыша над головой, еда на столе и руки близких, за которые можно держаться».

Он сделал паузу. В зале пронёсся одобрительный, тихий вздох.