Глава 8

Дата под записью — три года назад. Задолго до конца света. Значит, они были всегда? Или появлялись постепенно?

Лола листала ещё. Записи стали редкими, отрывистыми.

«Опять снится бабушка. Не такая, какой помню. А какая-то… другая. Стоит в огороде, спиной. Я зову — не оборачивается. Потом оборачивается — а лицо как маска. Глаза пустые. И говорит не своим голосом: «Ты должна была помочь». Просыпаюсь в поту»

«Веронике тоже снятся кошмары. Кричит по ночам. Мама говорит — переходный возраст. Я знаю, что нет. Мы что-то видели. Что-то одно на двоих. Только говорить об этом нельзя. Как будто съели одно и то же и вместе отравились.»

Последняя запись была торопливой, почти неразборчивой:

«Они повсюду. Их всё больше. Притворяются людьми. Правило: НЕ ДАВАТЬ ДОТРАГИВАТЬСЯ ДО СЕБЯ. Если коснутся — начнётся туман в голове. Забудешь, кто ты. Забудешь, что они не люди. Будешь верить. Будешь счастлив. Я видела, как это происходит с другими. Они цепляются, и человек замирает, а потом идёт с ними, улыбаясь. Я бегу. Но куда? Мама… мама ещё в порядке? Надо добраться до дома. Если он ещё дом»

На этом обрывалось. Дальше — пустые страницы.

Лола сидела, сжимая тетрадь так, что корешек трещал. В голове всё перевернулось. Туман отступил не на сантиметр, а на метр. Это была не просто трагедия. Это была мишень. Кошмар с бабушкой был не совпадением, а… приманкой? Лакомым куском для чего-то, что питается человеческой болью и чувством вины? Или бабушка Шура, с её добротой и верой, была каким-то щитом? А когда её не стало — щит пал?

Она не просто оказалась в поселении тварей. Её сюда привели.

И тогда до неё дошла самая страшная мысль. Она подняла глаза и уставилась на стену, за которой была комната Вероники. У Вероники тоже была травма. Та же, но преломлённая через детский испуг. Что, если они держат её здесь не просто как куклу? Что, если её медленно готовят, вываривая в её же страхах, чтобы превратить в… в такую же тварь? Или в приманку для кого-то ещё?

Лола спрятала дневник под матрас. Её мысли лихорадочно работали. «Общая молитва» утром. Это будет собрание всех. Шанс увидеть, сколько их таких, «спящих». Шанс, может быть, увидеть кого-то с живыми глазами.

А потом… потом нужно будет разговаривать с Вероникой. Не шептать, а говорить. Рискуя. Показывая ей дневник. Вытаскивая её из этого тумана, даже если это будет больно. Потому что иначе они обе останутся здесь навсегда. В этом идеальном, сладком, мёртвом доме, где бабушка уже не просто снится в кошмарах.

Где-то внизу, на первом этаже, скрипнула дверь. Медленные, шаркающие шаги послышались в коридоре. Не тяжёлые шаги отца. И не лёгкие шаги матери. Это было другое. Шаркающие, как бы волочащие ноги. Шаги очень старого человека. Они звучали громче. Кто-то поднимался на второй этаж.

Шаги остановились прямо под её дверью. Замерли.

Лола затаила дыхание, вжавшись в изголовье. Она смотрела на щель под дверью. Там мелькнула тень — тёмный подол длинной юбки или платья.

Потом тихий, сиплый, до мурашек знакомый голос прошелестел в щель:

— Лолочка… спишь, внученька? Всё на своих местах… всё хорошо…

Это был голос бабушки Шуры.

Но не живой, любящей бабушки. А той, что являлась в кошмарах. Пустой и настойчивой.

Лола зажмурилась, закусила губу до боли, чтобы не вскрикнуть. Правило из дневника горело в мозгу: НЕ ДАВАТЬ ДОТРАГИВАТЬСЯ.

Тень под дверью простояла ещё бесконечно долгую минуту. Потом шаркающие шаги медленно поплыли дальше, по коридору. Утихли.

Лола осталась сидеть в темноте, дрожа, но с новым, холодным огнём в глазах. Страх был жив, но теперь в нём была примесь ярости. Они не просто украли её мир. Они украли память о бабушке. Они осквернили её. И за это придётся ответить.

А утром будет молитва.