Глава 7

Лола лежала под одеялом, но не спала. Каждый скрип половицы за дверью заставлял её сердце бешено колотиться.

Силуэт за окном исчез. Но ощущение, что за ней наблюдают, не проходило. Оно исходило от самого дома, от этих обоев с блёклыми цветами, которые она помнила до мельчайших деталей. Она вглядывалась в полумрак. Комод. Тот самый, тяжёлый, дубовый. В детстве он казался ей гигантским. В его нижнем ящике она когда-то хранила «секреты»: красивый камушек, сломанную заколку, фантики.

Её потянуло к нему. Не от ностальгии, а от отчаянной потребности найти хоть что-то настоящее в этоц пародии на жизнь. Она слезла с кровати, босиком ступила на холодный пол. Присела перед комодом. Ручка ящика была липкой. Она потянула.

Ящик открылся с громким скрипом, заставившим её вздрогнуть. Внутри лежала беспорядочная куча тряпок — носков, носовых платков. Всё чистое, без запаха, безликое. Лола с отвращением стала перебирать их, засовывая руку всё глубже. И её пальцы наткнулись на что-то твёрдое, угловатое, завёрнутое в шерстяной шарф.

Она вытащила этот мягкий сверток. Развернула. И свет луны, пробивавшийся сквозь грязное окно, упал на обложку толстой тетради в потрёпанном переплёте с котятами. Дневник. Её детский дневник. Тот самый, который она вела тайком от всех, потому что мама говорила: «Дневники — это глупость, всё равно потом выкинешь от стыда».

Руки задрожали. Она забралась с тетрадью обратно на кровать, укрылась с головой одеялом, создав импровизированную палатку, и, прикрыв ладонью свет от экрана телефона, который она выудила из кармана, открыла первую страницу.

Почерк был крупным, корявым, с смешными ошибками.

«Сегодня бабушка Шура нажарила олашек. Они были самые вкусные. Она никогда не кричит. Даже когда я пролила сок на скатёрку. Она сказала, что ничего страшного, солнышко, и перекрестила пятно. Мама бы ругалась. Я хочу быть как бабушка, доброй. Но у меня не получается. Я чаше злюсь»

Лола листала дальше. Записи о школе, о злости на младшую сестру, которая трогала её вещи. И снова — бабушка.

«Бабушка молится каждый вечер. Долго-долго стоит на коленях. Спросила, о чём она просит Бога. Она сказала — чтоб мы все были живы и здоровы. А чтоб она сама была здорова? Она улыбнулась и сказала — мне и так хорошо. Я не понимаю. У неё же болит спина. А она говорит — хорошо»

«Завтра после школы бабушка просит помочь убрать арку. Я не хочу. Я хочу гулять с Катей. Она говорит, там мальчики будут. Если я не приду, бабушка расстроится? Но она же добрая. Она простит. Наверное. Лучше я скажу, что были уроки. Только бы она не заболела от того, что на улице одна будет. А то мама опять будет плакать. Я не люблю, когда мама плачет. Лучше я совру. Наверное»

Сердце сжалось. Она листала быстрее. Вот запись в день падения.

«Опять мама и бабушка говорили про больницу. Бабушка кашляла. Мама плакала. Бабушка гладила её по голове и говорила «не плачь, Наденька, всё в Божьих руках». А чьи руки у меня? Я же не помолюсь, я не умею. Я боюсь, что её руки станут холодными. Как у рыбки, когда та умерла»

На «умерла» чернила были размазаны, будто на страницу упала капля воды. Или слёзы. Вина, живая и острая, пронзила Лолу сквозь годы и сквозь туман. Она почти физически ощутила тот самый ком в горле восьмилетней девочки.

Дальше — пропуск. Несколько пустых страниц. А потом, уже другим, более уверенным, подростковым почерком, без единой ошибки:

«Сегодня видела что-то странное. Возле гаражей. Мужик стоял, смотрел на меня. Улыбался. Как папа, когда пьяный и пытается казаться добрым. Но этот был трезвый. Или нет? Он позвал: «Девушка, помогите, нога болит». Я на шаг приблизилась. А он… он неестественно как-то потянулся ко мне. Рука вывернута была. И глаза… стеклянные. Как у рыбы в магазине. Я побежала. Повернулась назад — он не бежал. Он просто стоял и смотрел мне вслед. И улыбка не сходила. Маме не сказала. Скажет — бредишь. Сама себя убеждаю, что мне показалось. Но не показалось. Он был неживой»