Глава 6

Вероника уставилась на неё. Её губы слегка шевельнулись.

— Настоящий... — она повторила, как эхо. Потом её лицо скривилось от легкой, почти незаметной боли, будто она пыталась достать воспоминание из-под толстого слоя одеял. — Шум. Крики. Твари... они держатся... нельзя давать прикасаться...

Она произнесла это обрывками, её голос был монотонным, но слова были СВОИМИ. Не заученными мантрами поселения.

— Да! — Лола чуть не вскрикнула от надежды. — Да, Вер! Держатся и... и что? Что потом?

Но Веронику будто током ударило. Она вздрогнула всем телом, сжалась.

— Нельзя говорить. Нельзя думать. Они слышат. Они... хотят, чтобы мы верили. Чтобы мы были счастливы.

Она произнесла последнее слово с такой леденящей пустотой, что по коже Лолы побежали мурашки.

— А мы не счастливы, — твёрдо сказала Лола. — Мы в ловушке.

Дверь в комнату внезапно открылась без стука. На пороге стояла мама. Она улыбалась, но её глаза были холодными, как лёд на речке зимой.

— Девочки, что это вы в темноте сидите? И о чём это шепчетесь? — её голос был сладким, как патока.

— Ни о чём, — быстро сказала Лола, вставая. — Просто... вспоминали детство.

Мама медленно вошла в комнату. Её взгляд скользнул по Веронике, которая снова превратилась в неподвижную куклу, уставившуюся в пол.

— Детство... оно уже прошло. Теперь у вас новая жизнь. Вместе. И чтобы всё было хорошо, нужно держаться друг за друга. Понимаете?

Она протянула руки, чтобы обнять их обеих. Лола инстинктивно отпрянула. Но Вероника осталась сидеть. Мама обняла её, прижала к себе. И Лола увидела, как тело сестры на мгновение напряглось, будто от прикосновения раскалённого железа, а потом обмякло, полностью покорившись. Туман, казалось, визуально сгустился вокруг Вероники, окутывая её, как кокон.

— Вот и хорошо, — прошептала мама, глядя прямо на Лолу поверх головы Вероники. — Все на своих местах. Все спокойны. И ты, Лолочка, успокойся. Завтра новый день. Мы сходим на общую молитву. Бабушка Шура всегда говорила, как это важно — начинать день с молитвы.

Она отпустила Веронику, которая тут же упала на бок на кровать, будто у неё перерезали ниточки. Мама повернулась к Лоле.

— А ты иди в свою комнату. Отдохни. Твоя комната напротив. Та самая.

Та самая. Слова повисли в воздухе. Лола поняла. Комната напротив. Та, в которой умерла бабушка Шура. В этой копии дома.

У неё не было выбора. Она вышла в коридор под пристальным взглядом матери. Дверь в «ту самую» комнату была приоткрыта. Из щели струился тот же сладковатый запах.

— Спокойной ночи, доченька, — сказала мама с порога комнаты Вероники. — Крепко спи. И не забывай — мы всегда рядом. Всегда.

Дверь в комнату Вероники мягко закрылась. Лола осталась одна в тёмном коридоре, перед дверью в свою камеру пыток. Она толкнула дверь.

Комната была меньше, чем в памяти. Та же кровать у окна. Тот же комод. И на подоконнике, будто ждавший её, лежал маленький, ярко-красный пластиковый совочек.

Она подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе, в серой мгле, стояла фигура. Высокая, сутулая. Женщина в тёмном платке. Она стояла спиной к дому и смотрела в сторону сарая, куда десять лет назад не смогла донести арку. Это была не та женщина с лицом печеного яблока. Очертания были другими. Но знакомыми.

Лола задержала дыхание. Фигура медленно начала поворачиваться.

Сердце Лолы бешено заколотилось. Она отпрянула от окна, упала на кровать и натянула одеяло с головой, как делала в детстве, когда боялась монстров. Только теперь монстр был не под кроватью. Он был на улице. Он был в этом доме. И, возможно, уже стоял за её дверью.

Она лежала, прислушиваясь к скрипам дома. И где-то совсем близко, сквозь стену, ей послышался тихий, монотонный звук. Похожий на то, как трётся большой палец о сустав указательного. Снова и снова. Теряющийся в ночи, но не умолкающий.

Это была Вероника. Она не спала. Она боялась. И, может быть, так же, как и Лола, пыталась пробить ватную стену тумана, которая душила её изнутри.