Глава 2

Туман в голове Лолы был теперь её вторым дыханием. Сладкий, тяжёлый, он заполнял все пустоты, делая мысли вязкими, а воспоминания — далёкими. Ее рука в руке мамы была якорем. Единственным твёрдым предметом в мире, который плыл, как в дурном сне.

Поселение «Рассвет» было тихим. Слишком тихим. Голубой домик, куда их привели, пах пылью и застоявшимся сладким воздухом.

— Отдыхай, доченька, — сказала мама, наконец отпуская её руку в маленькой спальне с двумя кроватями. — Вечером общий ужин. Увидишь папу и Веронику. Они здесь.

Вероника. Имя, как укол. Лола кивнула и прилегла. Закрыла глаза. И на этот раз память пришла не картинкой, а ощущением. Запахом. Запахом болезни, воска и сухих трав, который на десять лет поселился в её комнате.

День трагедии. Вечер.

Она вернулась с пустыря затемно. Дом был тих, но тишина эта была густой, тревожной. В гостиной, сжавшись в комок, сидела испуганная пятилетняя Вероника. Мать стояла у телефона, белая как мел, и беззвучно шевелила губами. Отец, вернувшись с работы, уже знал. «Бабушка упала. Несла арку в сарай. Плитка мокрая. Рука сломалась. Скорая сейчас будет». Никто не плакал. Все были в ступоре. Лола прошла на кухню и увидела на полу детский красный совочек. Бабушка взяла его, чтобы подкопать арку. Потому что ждала Лолу, чтобы нести вместе. А Лолы не было. Она решила погулять вместо этого.

Пять дней дома.

Бабушку привезли из больницы через день. Перелом был сложный, но не это было страшным. Страшным был её тихий, непоколебимый отказ возвращаться к врачам. Сколько её ни уговаривали мать и отец, скольким ни звонили — она лишь качала головой, её добрые глаза смотрели куда-то внутрь. «Не надо, детки. Всё. Домой хочу».

Её устроили в её же комнате на втором этаже. Ту самую, дальнюю комнату, где Лола потом будет спать до шестнадцати. Никто не знал чем обернется этот перелом.

Дети видели всё. Они видели, как бабушка становится меньше, как кожа на её руках просвечивает, как дыхание становится тише. Они слышали её неразборчивое бормотание, то ли молитвы, то ли бред. Запах лекарств, ладана и чего-то тяжёлого, неотвратимого наполнил дом.

Взрослые плакали втихаря, за закрытыми дверями кухни или ванной. А у Лолы и Вероники… случилось то самое. Чувства отключились. Щёлк — и страх, горе, вина ушли. Осталась пустая, почти мирная лёгкость. Лола могла зайти в ту комнату, потрогать бабушкину горячую, сухую руку, посмотреть на её закрытые глаза и не чувствовать ничего. Абсолютно ничего. Вероника просто тихо играла в углу другой комнаты, её детский испуг растворился. Хуже стало за день до смерти. Все понимали к чему все идет, но не хотели верить. Лола осознавала.

Смерть пришла днем, на пятый день. Неразборчивое мычание. Тихий выдох. И тогда чувства ко взрослым вернулись с тройной силой. Надежда пыталась скрыть эмоции от дочери, стоящей рядом. А Лола стояла в дверях комнаты, смотрела на безжизненное тело и думала только о том, что теперь в этой комнате будет спать она. И спала потом. До шестнадцати. Каждую ночь, ложась в ту самую кровать, где умерла бабушка.

Лола тронула холодную руку бабушки и спросила: «Она умерла?» И мать, дрожащим голосом выдала спасительную ложь: «Нет, она просто спит».

И Лола согласилась. Да. Бабушка спит. И она, Лола, тоже как будто спит. Спит без чувств. Это безопасно.

Сейчас. Комната в голубом домике.

Лола открыла глаза. Она лежала на кровати, а над ней склонялось лицо матери. Не той, из прошлого, а этой — из поселения.

— Уснула? Видела, наверное, плохие сны.

— Я спала в её комнате, — вдруг выдавила Лола. — Где она умерла.

— Не думай об этом, — мама положила ладонь ей на лоб. Туман накатил, тёплый и густой. — Она просто спала. И ты просто спишь. Всё хорошо. Мы теперь все вместе. И Вероника здесь. Она ждёт. Отдохни.

Мама вышла. Лола встала и подошла к окну. Во дворе женщина с лицом печеного яблока не просто поливала гравий. Она ставила на мокрую плитку деревянную арку из палок, а у её основания — тот самый красный совочек. Это был не просто двор. Будто это была реконструкция места падения.

А в беседке у соседнего дома сидела Вероника. Четырнадцатилетняя. С тугими, мёртвыми косами. Она сидела совершенно неподвижно, глядя перед собой пустым взглядом. Потом медленно повернула голову и уставилась на Лолу. Её губы растянулись в широкую, неестественную улыбку. Она помахала рукой. Механически. Дом был слишком знакомым.

И Лола вдруг поняла, откуда здесь этот сладковатый запах. Он был тем самым. Смесью пыли, тлена и чего-то сладкого, что витало в бабушкиной комнате те пять дней и ещё несколько после.

Это был запах смерти. Запах тех свечек и благовоний, что так любила бабушка. Запах того опустошающего времени.

А значит, здесь, в этом поселении, она не просто среди тварей. Она внутри своей самой страшной памяти, которую кто-то или что-то материализовало вокруг неё. И мама ведёт её глубже. На общий ужин. Где будут папа. И Вероника. Соседний дом — реконструкция их прошлого, там где она выросла.

Туман в её голове дрогнул, и на секунду, короткую, как вспышка, она почувствовала не успокоение, а леденящий, абсолютный ужас. Он тут же был подавлен накатывающей волной сладкого, даже немного мерзкого запаха. Сомнения посеялись, осознание начинало подступать.