Глава 3

Мама вернулась за ней, когда за окном сгустились не сумерки, а какая-то однородная, серая мгла, будто кто-то выключил солнце и забыл включить звёзды. Вместе они вышли из голубого домика и пошли по дорожке из того же серого гравия. Воздух пах теперь не только сладостью, но и приторным запахом тушёнки с луком — еды, которую готовили на больших компаниях в походах. Но здесь, в этой неподвижной тишине, запах казался фальшивым, как запах из открытой консервной банки, оставленной на солнце.

Они шли к большому двухэтажному дому в центре поселения. Лола замедлила шаг. Этот дом был точной, но ужасающе потрёпанной копией их старого дома. Та же облупившаяся голубая краска на ставнях, та же трещина в форме молнии на фундаменте. Но окна были не тёмными, а будто затянутыми изнутри грязноватой плёнкой, сквозь которую тускло светились огни.

— Мы здесь, — сказала мама, и её голос прозвучал с какой-то торжественностью. Она толкнула скрипучую калитку.

Двор был пуст. Кому она только что это сказала? Ни детского совочка, ни арки. Здесь воссоздавали не место падения, а нечто иное. Саму оболочку дома. Они поднялись на крыльцо, и мама открыла входную дверь.

Запах ударил в лицо. Тот самый. Воск от свечей, пыль, варёная картошка, шкварки и под ним — неуловимая, но узнаваемая нота. Сладковатый запах тлена. Запах бабушкиной комнаты тех пяти дней. Лола чуть не закашлялась. Мама же глубоко вдохнула, как будто вдыхала аромат свежеиспечённого хлеба.

— Заходи, родная. Все ждут.

Прихожая была почти точь-в-точь. Та же вешалка, тот же коврик, стёртый до дыр. Но на зеркале над тумбой — густой слой пыли, сквозь который своё отражение Лола видела как сквозь туман. Она выглядела бледной, с синяками под глазами. Кукла.

Из-за двери в гостиную доносились голоса. Низкий бас отца. И тихий, ровный, без интонаций голос Вероники.

— ...всё на своих местах, — говорил отец.— ...всё на своих местах, — эхом повторяла Вероника.

Мама взяла Лолу за локоть и мягко подтолкнула вперёд.

Гостиная. Стол, накрытый чистой, но старой скатертью. На нём — тарелки с едой: серая картошка, тёмные шкварки в луковом соусе, солёные огурцы. Всё выглядело съедобно. Но пахло... так... знакомо. Но еда будто была сделана не из продуктов, а из воспоминаний о еде.

За столом сидели двое.

Отец. Он сидел прямо, его крупные рабочие руки лежали ладонями вниз по сторонам тарелки. Он был в той самой булоснежной рубашке, в которой его и запомнила Лола. Его лицо было знакомым и одновременно чужим. Черты те же: крупный нос, нахмуренные брови. Но выражение... оно было застывшим. Как у человека, который очень старается сохранить серьёзность и забыл, как это выглядит естественно. Его глаза, когда он поднял их на Лолу, были пустыми. Ни радости, ни укора, ни беспокойства. Просто два стеклянных шарика.

И Вероника. Девочка с детским овалом лица, искажённый неестественной позой. Она сидела, выпрямив спину, руки сложены на коленях. Её тугие, мёртвые косы лежали точно по плечам. Она смотрела прямо перед собой, на вазу с искусственными, запылёнными астрами. Улыбка с её лица исчезла. Теперь оно было совсем не таким. Кукольным.

— Вот и Лола, — произнесла мама, и её голос прозвучал очень громко, все отвлеклись.

Отец медленно кивнул.

— Садись. Ужин стынет.

Лола позволила маме подвести себя к стулу. Она села, чувствуя дерево холодное даже сквозь ткань джинсов. Она сидела между мамой и пустым стулом — тем, где раньше, в старой жизни, сидела бабушка Шура.

Наступила тишина. Никто не начинал есть. Все просто сидели и смотрели. Отец — на свою тарелку. Вероника — на астры. Мама — на Лолу.

— Как... дела? — наконец выдавила Лола, обращаясь к Веронике.